Г. Панченко, К. Асмолов

Роман-тетралогия «Кольца властелина (Легенда о герое и главном герое)». 

                                Роман первый – "ДЕМОН И ЕГО ГЕРОЙ".

Книга вторая – "ПРАВО ПОРЯДКА".

Пролог

…Когда из клубов дыма, курящихся из трубки Единого, создавался Мир, явился к Единому Демон Изначального Зла, и спорил с Ним, и был Им повержен, и сгинул, но обещал вернуться. И сдержал слово. И не раз являлся он в пределы мира, когда ведомый своей темной волей, а когда – много чаще! – будучи призываем темной волей наигрешнейших порождений рода людского, греховными их помыслами. Желанием иметь. Желанием постичь. Желанием превзойти.
Также и многими другими.
В разных обликах являлся он, темные козни строя. В обличье исполинского дракона, стерегущего сокровища города-внутри-горы. В виде сгустка мрака. Либо сгустка огня.
(Именно в таком воплощении был он низвергнут святым Гандалафом, пожертвовавшим при том своей жизнью в первый раз.)
Также и в других обликах.
И, утвердившись в мировых пределах, творил такое Зло, что немыслимо было остановить его одной силой или же отвагой. Без искупительной жертвы мало стоили они. Даже святость без нее немногого стоила: ведь и самому Гандалафу не была дарована такая поддержка Единого, чтоб сумел он избежать самопожертвования. Не было дано это и последнему предводителю народа Ушедших, именем Маллин. Впрочем, вопрос о святости тех, в чьих жилах течет кровь Древних народов, дискуссионен; однако не будет он затронут в данной работе.
…В нынешний же раз избрал Демон воплощение мерзостного зверя, сходного с громадным котом. И не один явился он, но со свитой. Спутники же его описанию не подлежат вовсе.
И совет иерархов постановил, что приход Демона был спонтанен. Однако же поговаривают – хоть и недостойно летописца руководствоваться слухами – будто все же чья-то злобная воля вызвала его в этот мир. Оттого и те страдания и лишения, что обрушились в последнее время на Благословенные Земли. Только отгремели празднества, как появились во дворце ужасные демонические существа и убили прежнего правителя со всей его семьей, включая престолонаследника. А главный советник при нынешнем вообще взялся непонятно откуда и, по словам тех, кто его видел, прямо-таки преисполнен порока, зломерзкого и извращенного. Поговаривают даже, что он вовсе не человек, а демон-инкуб, которого вызвала госпожа Алисон, приходящаяся нынешнему правителю женой…
«ВЕДЬМА ЕСТЬ ВЕДЬМА – ЧЕГО ОТ НЕЕ ЖДАТЬ!»
(Это помечено иным почерком, на полях.
Надо сказать, и в основном тексте есть любопытные проявления чувств, связанные прежде всего с терминологией. Например, термин «правитель». Он, безусловно, верен, однако позволяет избежать конкретного титулования. А то пришлось бы в первом случае именовать правителя «Великий Герцог», а во втором – Барон…
Впрочем, во втором случае даже слово «правитель» не употребляется – хотя и подразумевается, конечно, как же без этого. Просто – «нынешний».
И на редкость сух и краток составитель, описывая эпизоды, как-никак, наиважнейшие.
Наверно, без этого летопись было небезопасно составлять. Во всяком случае, показывать кому-то. А без этого, собственно – что за летопись!
Вообще-то бывают и такие.
Если уж на то пошло, то и с имеющимися формулировками… Особенно насчет главного советника…
И все же общий тон, пожалуй, чрезмерно лоялен для небезопасного текста. Похоже, составитель не совсем утвердился в своих чувствах. Или чувства влекут его в одну сторону, а привычка – в другую, как прищемившие друг друга мертвой хваткой боевые псы; и покамест силы их, можно сказать, равны. За привычкой – опыт, за чувством – молодость.)
…Но утверждают однакоже, будто не все, сочтенные погибшими, воистину мертвы. В особенности же говорят это о младшем отпрыске рода, правившего прежде, именем Маллин. Также поговаривают, что не случайно совпадение его имени с прозванием одного из прежних победителей Демона…
(В высшей степени характерно: тут составитель не делает извиняющейся обмолвки насчет «говорят» и «поговаривают»!)
…хотя и не подобает верующим в Единого соблазняться такими сравнениями.
(Ну, все же делает. Но – позже.
И чуть в другом смысле.
…А любопытно все же именование «Благословенные земли». Уже лет полтораста в живой речи и даже летописаниях оно не употребляется: все больше «Северное Герцогство», если не просто «Герцогство». Лишь старые книги сохранили его. Да еще, пожалуй, актерские постановки – но все больше комические. Скажем, пьесы о варварском нашествии.
«Пойдем, завоюем Благословенные Земли!» – восклицает персонаж в маске Главного Варвара. И указующе взмахивает сценическим кистенем, как правило, попадая самому себе по голове, по макушке лосерогого шлема.
А цивилизованному человеку такие слова не очень подобали.
Прежде.)
…И было то время злое, Время Пса – не Волка. Иные ученые мужи даже поговаривали, будто случившееся являло собой час-смены-Эпох. Не все, правда, с этим согласны – и в любом случае не было на то положенных предзнаменований.
Неположенные, правда, были во множестве. Сны странные виделись людям разных родов, рангов и сословий; с трудом поддавались они истолкованию, но все же сулили скорее дурное. Преступные нарушения установленных правил случались во зломерзком множестве: от умышлений против турнирного кодекса до заговоров, призванных сокрушить самый ход вещей. Во многих …(?)

I. Один день из жизни Темного Властелина

1

Дневник Наблюдателя

…Как обычно, Хардыд разбудил меня в пять утра, когда я только что «уснул». Разумеется, перед этим он специально выждал полчаса с того момента, когда мои веки окончательно сомкнулись.
Человек на моем месте мог бы утешиться тем, что для того, чтобы доставить мне подобную неприятность, сам он встал раньше минимум на час. Но мы оба давно выяснили, что в человеческом смысле я, собственно, не сплю вовсе; так что со стороны Хардыда это просто добрая традиция. На сей раз он использовал не ручную сирену, а так называемые «часы с призраком». В назначенный срок из отверстия, находящегося над циферблатом, выезжает фигурка какого-то местного злого духа или умертвия верхом на крылатой птицеящерице, напоминающей плод любви дракона и броневика (что такое «броневик» – знаете? Если да – выражаю сочувствие вам и вашему миру). Затем птица открывает рот и издает нечто среднее между «кия» и «куку» (или «кукареку»), а черный всадник-призрак бьет булавой в щит число раз, эквивалентное количеству часов.
В данном случае призрак, выдвинувшись из «пространственного окна» примерно на локоть, все время норовил угодить своей булавой не в щит, а в ухо (мое); вряд ли по собственной инициативе.
– Вставайте, Ваша Гадость! Темные силы не дремлют!
– Да, но они притворяются спящими, чтобы вводить в заблуждение благородных рыцарей, – отвечаю я.
– Мой злой гений снова готовит дьявольский подарок человечеству, – отрапортовал Хардыд, когда мой внешний вид окончательно стал соответствовать понятию «рабочее состояние». – Тебе никогда не попадался рассказ под названием «Ковер-самолет-2: Возвращение Кащея»?
В голове Хардыда был сущий кавардак (так и не могу разобраться, за счет чего при таком хаосе ему удается сохранять быстродействие), но суть я понял быстро. Непонятно лишь, зачем они пытались создать механический левитатор, если общество с таким уровнем культуры и технологии косвенно провоцирует развитие ментальных способностей, и почему алгоритм действий главного героя (некий Иоанн-недоумок) был так непоследователен в последней трети…
– Да нет же! Главное здесь отнюдь не в этом. Обрати внимание на то, как там стимулировали научный поиск. Вот отсюда и до раздела «Игла в яйце».
– Завеса нагнетаемой секретности, создание слухов, дезинформация, направленная на снятие психологического барьера, контроль источников информации… И что ты собираешься прятать за этим шумом?
– Заново воссозданный во мраке старых подземелий Древний Темный Храм, где изуверские адепты Демона Изначального Зла совершают в клубах образующего густую завесу кровавого дыма свои отвратительные обряды. Заодно я избавлен от необходимости прорабатывать конкретные ритуалы заклания и спрашивать у тебя, кого ты больше любишь на завтрак – блондинов или брюнеток… А при отступлении мы его взорвем. Так что останется только жертвенник с колоннами. Подходящее помещение я уже присмотрел…
Хардыд продолжал трещать, конкретизируя механизм подачи информации, сеть которой я уже отследил. А отследив – прогнал волну возбуждения по всем контактам тела и выбрался из пещеры.
Идиллию восхода солнца нарушал только ровный гул – Бздям! вертел над головой своей «боевой колонной» (он с ней теперь не расстается), пытаясь зацепить Каато веерным нападением, в то время как тот, словно игнорируя свистящий круг, исправно продолжал доставать Бздяма!, свободно перемещаясь в трех измерениях.
Колонна, описывая широкие круги над головой тролля, зловеще шелестела…
– Пампа – тоже вертолет,
Только маленький совсем,
Я хотел его поймать… – продекламировал Хардыд из-за моей спины.
– Улетел пернатый друг, – закончил его мысль Каато, вдруг оказавшись между конечностями Бздяма! и сумев отделить от него колонну, каковая со свистом пролетела в двух миллиметрах от моего уха, прошила насквозь трехмерное изображение Хардыда и, угодив в склон, вызвала маленький оползень.
– Откуда знаешь?
– А ты это сейчас подумал, – ответил Каато, по-прежнему сохраняя невозмутимость. Хардыд хмыкнул и прервал связь. Его изображение при этом, однако, все еще продолжает маячить в пространственном окне, карикатурно застыв на подоконнике.
…В этом мире очень приятно смотреть на солнце сквозь полуприкрытые веки. Яркие образы на алом фоне, прикосновения тепла и образующая его линейная структура как бы временно выводят тебя из плотной формы. Это – очень хорошее начало для того, чтобы, расслабившись, ненапряженным взглядом охватить Мир с точки зрения Солнца.
Конечно, описать это местными языковыми средствами мне по-прежнему сложно. Но – так:
…Неподвижный взгляд устремляется ввысь, обрушиваясь оттуда в суть вещей, заполняя их внутренние сосуды, так что теперь уже их собственный внутренний взгляд встречается с моим, выплетая сеть. Точки событий, мысли, эмоции движутся по ней, пульсируя разным количеством граней.
Обычное  темно-коричневое сгущение и синий обод там, где Барон. Хотя элементы разрушительного творения уже обращаются на себя, звук структуры по-прежнему укладывается в гамму, а в мелодии явно звучит намек на развитие. Ритм остальных замеченных ранее достаточно слаб. Даже Героя. А впрочем…
Пожалуй, если бы мне предложили теперь дать характеристику понятия «Герой», я бы определил его как «создание с постоянно поддерживаемой повышенной интенсивностью жизни». Или мифа.
Миф о Герое, кстати, начал появляться и в массовом сознании. Правда, спроецированный образ больше похож на покойного принца Арконна, который более отвечает внешней форме начинающей твердеть мифологемы.
Внутренний взгляд. Внутренний ритм. Усилить.
Бьет булавой призрак. Потом еще раз бьет булавой призрак.
То. Не то. Иное…
Выше свет…
И снова Черный Король-Призрак бьет булавой в черный щит.
От образа оставшегося в живых принца остается тип прекрасного юноши, который скоро придет и исполнит потаенные желания народа.
Стоп! Похоже, это имеет еще какое-то значение. Иначе Хардыд не активизировался бы так, выпустив в мою сторону очередной поток аллюзий, связанных с удовольствием размножения. Ага…
Массовое сознание народа, конечно, исключает секс с мифологическим образом. Но фразу «Исполнение потаенных желаний» из настройки следует убрать…
Тонкий, однако, язык. Есть разница между понятием «невиновность» и понятием «невинность»…
В конце концов, это их проблемы. База заложена. Додумают до меня.
– Не прошу извинения. Чем ты собираешься снимать с дерева Героя? Стрелой нельзя, – замечает вновь появившийся Хардыд. – И касательно невинности. Во-первых, дарю пословицу: «Готовь сани летом, а честь – смолоду». А во-вторых, не соблаговолит ли Ваша Мерзопакость обратить свой блудомерзкий взор во-он на ту…
– Не все сразу. Гони на пересечение.
Вот и узел в сети… Да, вот еще один узел, возможно – ключевой.
– Ъыъьгыгыгыгыыыыы! – Устав преследовать Каато, Бздям! нашел себе новую забаву: с диким ревом разбегаться и плашмя падать со скалы зубами вниз. Каменистый склон под скалой при этом постепенно превращается в склон песчаный. С точки зрения Хардыда, наверно, очень жаль, что нашего тролля сейчас никто не видит. Слухи бы пошли…
– Пастор Шлаг в пятый раз выбрасывался из окна. Яд – не действовал. – Хардыд явно был в творческом настроении.
– Ты уже выполнил план по злым делам на текущий день?
– Пока нет. Только прочитал утреннюю лекцию в Школе Негодяев об алчной натуре современного чиновника и его беззастенчивых методах, неправедно осудил двоих жалобщиков, подписал один смертный приговор и два попирающих свободу указа… Через полчаса пойду на предобеденную оргию, где, как обычно, дам ложную клятву служить Порядку до конца дней своих. На вечер запланировано утверждение нового Налогового Кодекса и приватная лекция перед госпожой Алисон и группой ее компаньонок на тему «Садомазохизм – лучший отдых».
– Кто такой Зох?
– Путаете Сада с Содомом. Тоже видный извращенец-теоретик. Поясняю: был бы он практиком, знал бы, что после десяти процентов описанного в его романах человек не может заниматься сексом минимум месяц. А не хочет – год.
– Довольно, сгинь.
Хардыд карикатурно растаял в клубах дыма и пламени, а я, подозвав Темное Солнце, перешел от статики к кинетике.
Мы практически сразу же вышли на крейсерскую скорость работы. Такой вариант общения интереснее вербального, поскольку задействуются сразу несколько коммуникационных сетей, тем более что Каато умеет действовать так, чтобы клинок в его руках не являлся прямым продолжением зримой мысли. В таком общении теряется чувство времени и пространства. Иногда очень хочется выйти из плотной формы и посмотреть со стороны, как два существа обмениваются ударами, каждый из которых смертелен, но не достигает цели. Как-то лучше осознаешь, почему на Дар-Ксане над Мастером Клинка стоит Мастер Двух Клинков, но затем – Мастер Без Клинка. Когти (в данном случае – мои) – это, пожалуй, тот же клинок.
В двух Мирах идет диалог поединка. Здесь – и на песке Дар-Ксана, словно наша схватка – продолжение первого знакомства.
Только на внешнем уровне сейчас – не запах раскаленного песка и горящих органических отходов, а запах степной травы.
Степная трава… Степь. Горностепь.
Завершая серию блоков и сохраняя максимально активный настрой, я позволяю аромату углубиться внутрь, как бы приоткрывая невидимую дверь, в которую… Да, стучатся в нее сейчас с другой стороны гор.
Незнакомое чувство: уж слишком вертикален вектор взаимодействия…
Стараюсь выстроить мысль так, чтобы спрашивающий меня мог бы сам анализировать ход событий и получать ответ, лишь правильно формулируя вопрос.
Увиденное им, спрашивающим, пространство для него похоже на степь.
Горностепь.
Некоторые из вопросов, пожалуй, интересны и для Каато; я как бы расширяю присутствие, давая возможность ему через меня вступить в разговор. Он гораздо более конкретен, и его рекомендации вызывают эмоциональный взрыв, структурированный вокруг понятия «бессмертный воин».
Отследить канал, зафиксировать. Спуститься.
Спуститься.
Спуститься.
Стоп. Как плотина, как обвал, лежит у самых истоков мифологема.
– …Опять-таки не прошу прощения, мессир – но что все же делать с Героем?

- - - - -

2

Кабан был очень зол.
Не взбешен, не благородно разъярен – а именно зол. Очень.
Такие чувства Маллин у зверя прежде не видывал, а вот у человека – такие в точности – наблюдал однажды. Тогда он еще не дошел до этого леса, еще на полпути от столицы это было…
Как раз брел тогда Маллин прочь от какого-то селения, совершенно для него безымянного: сунулся туда, надеясь купить за последние монеты чего-то из еды (кстати, не купил – угораздило его явиться в тот самый день, когда ожидали сборщика податей; сборщик, собственно, еще не прибыл, но мужики уже начали прибедняться в полную силу и искренне не могли сменить режим). Было уже под вечер, на дороге – ни души, кроме самого Маллина и еще одной, о которой и речь.
Эта, о которой речь, душа была закована в кряжистое тело мужичка средних лет, одетого не так чтоб зажиточно. Но, богат он там или беден, – грамоте, оказывается, выучился, читал расклеенные по верстовым столбам листы.
(Может, правда, глашатая слышал: глашатаи сейчас по основным трактам разъезжали стадами.)
Так сразу и прикипел к Маллину взглядом. Натужно соображая, шевелил губами и загибал пальцы, видимо, сам себе перечисляя слышанные или вычитанные приметы.
Цвет глаз рассмотреть, кажется, так и не смог – уже вечерело. По всему видно: едва не сунулся к Маллину с вопросом. «Эй, парень, у тебя глаза голубые – или как?»
И вот, пока он все раздумывал, спрашивать об этом или уж сразу хватать, – Маллин расстегнул куртку, показав ножевую перевязь.
Будь у него только поясной нож – крестьянин их обоих, Маллина и этого ножа, возможно, не очень бы убоялся (и, кстати, был бы глубоко неправ). Однако – ножи метательные, полный комплект… и – несколько шагов расстояния…
Положим, на комплект у Маллина его предпоследних монет не хватило – но и четырех вполне достаточно. Да Маллин ведь и не стремился демонстрировать, что нижние гнезда пусты.
Физиономию крестьянину перекосило так, что, наверно, и бродячим актерам не изобразить подобную смену выражений за миг; а вздумай кто из них все же проделать такое – постановщик укоризненно качнет головой: НЕ ВЕРЮ, перебор! Но не испуг тут был – а сопящая злоба, свинцово-тяжкая от бессилия.
Что там сулят, в тех листах? Цену двух лошадей – Маллин, был случай, как-то остановился перед объявлением, прочитал. Да еще цену коровы: одной, но хорошей.
Именно как на конокрада мужик на него и смотрел. Как на вооруженного вора, прямо из рук нагло уводящего этих самых двух коней и хорошую корову.
Хуже того: Маллин вдруг сам себе таким вором показался!
…Вот ту тяжелую крестьянскую злобу, что свинцом разлилась тогда по бородатому лицу, Маллин и видел сейчас на морде вепря.
У кабана, право слово, имелся повод чувствовать себя оскорбленным. Он в этом лесу был одним из хозяев.
Лес…
Никогда прежде Маллин не видывал таких лесов, не слышал и не читал о них также. Пристоличные леса, в которых ему часто приходилось бывать, – другое. А заповедные охотничьи угодья Герцогства, где он тоже бывал изредка, – СОВСЕМ другое…
Кабан грузно шевельнулся внизу – ну и махина, чуть ли не с лошадь… потерся о дерево пострадавшим боком. С неутихающей злобой скосил глаз вверх: сидит ли враг, не надумал ли падать? Сидел-то Маллин удобно, на толстом суке, но беда в том, что вепрю внизу ожидать еще удобней было.
Ко всему, дерево это (которое Маллину выбирать не приходилось) – старый, раскидистый дуб. И палых желудей внизу…
А неподалеку – родник. Так что зверя голод и жажда прочь не погонят, и вообще его некому отсюда прогнать, хозяина.
Очень добр был к Маллину лес, как к званому гостю добр. Плодовые деревья вкраплены в его зеленый полог, словно драгоценные камни в богатый браслет. И вкус лесных яблок, неожиданно крупных, был – словно из герцогских садов.
И аромат целебных трав стоял в лесу недвижным облаком. То есть Маллин, собственно, не знал, какие из трав целебны, но иные из запахов узнать пришлось: те же, что в доме Баклуина-целителя…
(Зря ты вспомнил о том, тар Маллин, принц Маллин, это – из прошлой жизни.)
…А кусты лещины ломились от орехов. И там же, в лещине, не составило труда отыскать ровную прямую ветку, которая прямо-таки просила, чтоб сделали из нее легкий лук. А прутья потоньше, пригодные для стрельных черенков, тоже отыскались совсем рядом…
Другие же кусты словно сами собой сплелись вершинами, образуя почти готовый шалаш.
И, тоже будто сама собой, шла под верный выстрел мелкая дичь в числе, достаточном для прокорма. То есть все-таки не совсем уж шла. К роднику, к орешнику, к яблоням, за валежником, на охотничью тропу – вот и весь день, от сумерек до сумерек.
Что ж. Первый Король, как утверждает Пятикнижье, тоже несколько лет в лесах провел, странствуя и скрываясь. Даже и имя его – одно из имен, «Эллеасар» – означало нечто вроде «Крылатое Древо».
Не вовремя ты вспомнил о Короле, принц Маллин. И не вовремя тебя на королевскую дичь потянуло.
Главный ловчий (вот и о нем, из прошлой жизни, ты тоже зря и не вовремя вспомнил!) объяснял, под какое ребро надо попадать кабану, чтоб – в убойное место. И Маллин безошибочно именно туда и попал, но стрела мало того, что не убила – по сути, не воткнулась даже.
Не тот был лук и не те стрелы, самодельные. Главное же – не тот был секач.
Эх, ловчий! Ты свое дело знал, конечно, но все-то тебе подсвинков и медвежат выгонять под несложный выстрел или удар благородных участников парадной охоты.
И вот – внизу, у корней дуба-исполина, дожидается тяжело сопящая смерть, чью злобу пробудило нарушение законов леса…
Леса? Или – Рощи?
При этой мысли Маллин чуть было не сорвался (кабан ждуще вздернул клыкастое рыло). Если так – то и слышать приходилось, и читать…
Смутно, мимолетом и, кажется, отчасти лживо упоминали о Рощах хроники. Устная молва была щедрее – но вот правдивее ли?
Плодовые деревья… Ну да – красен, кроваво-красен был цвет мякоти здешних яблонь.
И снова Маллин вздрогнул так, что чуть не сорвался вниз.
Да нет же! Не видел он выложенных у комеля младенческих костей! И древних знаков на коре, алых от жертвенной крови, – кои, по слухам, и придают особые свойства лесным плодам – он тоже не видел…
То есть один раз видел что-то подобное, но – как раз в лесу прошлой жизни. И то эти знаки – псевдодруидические руны – вырезала на древесном стволе Серебряная молодежь  самых разных возрастов, балуясь подобьем демонической мессы.
Вот о Демоне СОВСЕМ незачем вспоминать. Лучше уж вспомни слухи о друидах и о священных деревьях их. Те самые, в которые ты не веришь.
С такого следопыта, как ты, тар Маллин, станется и просмотреть знаки, если тебя не ткнут носом прямо в них. Что до веры в слухи…
За последние месяцы Маллину довелось повидать многое. В том числе и такое, во что он прежде решительно не верил.
Ну-ка, тар Маллин, спустись к подножью ствола, посмотри – есть ли там магические знаки? То-то они сейчас кровью и окрасятся, если есть…
И тут что-то произошло. С ним. С лесом. Со зверем.
Лес по-прежнему шептал заклинания чуть колышущейся листвой, прежним был облачный аромат трав, чуть слышный плеск ближнего родника и птичье многоголосье, но…
И секач тоже что-то почуял. Из стороны в сторону повел клыкастой мордой, подобной набалдашнику стенобитного бруса, пытаясь определить, откуда грядет опасность. Определил. Вздыбив щетину на хребте, ухающе хрюкнул…
…И именно оттуда, куда он повернулся рылом, навстречу ему из дальних кустов безумной птицей метнулся смертельно-яркий сноп живого огня, с ужасающим, хотя и почти неслышимым треском пройдя над вершинами лесного травостоя. Почти задев бок шарахнувшегося зверя – даже, кажется, паленой шерстью пахнуло – ударил в дуб на высоте половины человечьего роста и прилепился, повис, чуть раскачиваясь, источая немыслимый свет и жар.
И нет больше никакого вепря, только хрустит вдали подлесок, указывая, в какую сторону унесся зверь. Со всех своих четырех ног унесся, в диком испуге ломясь сквозь густые заросли, как сквозь паутину.
А в колонне дубового ствола торчит, упруго покачиваясь, оперенная тростинка легкой стрелы. И – ни жару от нее, ни пламени.

* * *

– …Ты с какого дуба такой зеленый желудь, а?
Маллин неопределенно пожал плечами. В пьесе абсурда, которая давно вокруг него игралась – с той поры, как мир рухнул, – добавился еще один непостижимый эпизод, только и всего. Значит, с какого-то дуба он, Маллин, зеленый желудь: что ж тут поделаешь…
Он покосился в сторону того дуба, на котором недавно спасался от вепря. Стрела еще торчит в стволе, и – теперь видно – какое-то пламя она прежде несла. Сейчас от этого огня, правда, остался только дым: легонькая такая струйка курится из пучка просмоленных волокон на середине древка.
Обычная магия Усиления. Или даже не магия, а только колдовство – на таком уровне не определишь.
Можно ли собеседника достать сейчас, выйти на дистанцию ножевой схватки прежде, чем он схватится за лук? Еще как можно – свой лук тот уже повесил через плечо, сразу, когда Маллин начал спускаться (а он потому и спустился, что тогда, только появившись, его нынешний собеседник держал лук наизготовку). В ножевой же схватке вряд ли будет у собеседника преимущество – он примерно одних лет с Маллином и сложения того же…
Итак, можно.
А зачем?
Проследив за взглядом Маллина, парень – имен они друг другу так и не назвали – хмыкнул и пошел к дереву за своей стрелой. Притушил еще тлеющие волокна. Провел по стволу рукой, и когда отнял ладонь – следа попадания на коре не осталось.
Снова не разобрать, магия или колдовство. Да Маллину, по его рождению и воспитанию, уж совсем неоткуда было в таких вещах разбираться, честно-то говоря.
Паренек бросил оценивающий взгляд на лук Маллина, все еще валяющийся на земле у подножья дуба. Поднял. Снова хмыкнул – на сей раз насмешливо-покровительственно (нет, он, кажется, все-таки на год-другой постарше):
– С такой фитюлькой – на такого вот свина… Ну ладно, не огорчайся: в зеленых желудях все свои силы переоценивают. Мне, помню, тоже казалось – все, во что я попаду, вот прямо обязано свалиться и сдохнуть на месте! Так ты, значит, здесь врастаешь?
Так. Пьеса абсурда продолжается. Хотя…
Маллин вдруг вспомнил сладкий вкус багряных яблок, кусты, сами собой образовавшие свод шалаша… Как знать. Может, он здесь и врастает. В этом лесу-Роще.
– Давно? – собеседник не дождался ответа. – Ну, не важно: уж точно больше недели. А мне за последнюю неделю тут дважды приходилось бывать. Даже странно, что не увиделись!
Он теперь болтал почти без умолку, но не как человек безудержно говорливый от природы – а скорее как тот, кому долго приходилось молчать. Маллин и сам сейчас едва удерживался – ну, его-то сдерживало изумление и все еще сохраняющаяся опаска.
Похоже, что там, где врастает – что бы это ни значило, – его новый, безымянный пока, знакомый, особо не поговоришь…
– Так ты – желудь с дуба соседней Рощи?
Маллин едва сумел захлопнуть рот. Это за многие, слишком многие дни были вообще первые слова, сказанные им вслух, живому собеседнику – и тут же куда-то делись те самые удивление с опаской, которые еще сдерживали. Он буквально в последний миг успел – мысленно – ухватить их за куцые хвостики и втащить, брыкающихся, обратно в логово.
Новый знакомый взглянул на него с прежней покровительственной насмешливостью:
– Ты, зеленый, не хами – уж я-то, как видишь, вростаю до самой древесины. Хотя, – тут он слегка поскучнел. – Ну да, ученическая стадия еще… Как тебя зовут-то, желудь?
– Мал… – и снова Маллин едва сумел вовремя закрыть рот.
Ну не было у него прежде случая измыслить для себя ложное имя! Когда с актерами странствовал – там и вовсе имени не спрашивали.
Этот, вросший, опять хмыкнул: видимо, таков был его любимый способ выражать сомнение или иронию.
– Ну да, Мал… А я в таком случае – Ан. Стой, вот здесь переправляться будем.
Маллин только сейчас заметил, что разговаривали они, оказывается, на ходу. Он понятия об этом не имел!
Но вот – говорили и шли. И вышли к реке, медленно несущей свои воды на восток, в сторону Великой реки, и дальше, дальше – мимо Столицы… к морю…
Сейчас Маллин о Столице вспомнил без тоски. Прошлая жизнь. Что ж – ушла она, унесена водой.
Медленной речной водой.
Прежде Маллин выходил на берег не раз. И мимо этого места, где они стояли, тоже наверняка случалось проходить.
Не подступиться было к воде. Замковой стеной дыбились вдоль берега камышовые заросли и другой стеной, пониже, но будто состоящей из мелкозубчатых лезвий – осока.
А сейчас… Здесь…
Здесь и сейчас приречная поросль мягкой волной легла перед ними направо и налево, будто камышовый замок распахнул ворота перед сюзереном. И медленная река торжественно струилась у их ног – немая, хрустальной прозрачности. Волшебная.
Как в Древние времена.
Вот сейчас прямо выплывет из-за поворота корабль без весел и парусов, плавно изогнув лебединую шею. Или, движась сама собой против течения, покажется лодка с мертвым воином в ней: светлой красотой славной гибели озарено его лицо, на теле – многажды пробитая кольчуга, сломанный меч и сигнальный рог, разрубленный пополам, – у изножья…
Маллин тряхнул головой – и исчезло марево. Его спутник возился с чем-то возле самого уреза воды. Ах, вот с чем: в камышовой стене обнаружился совершенно незаметный со стороны плотик. Тоже камышовый, из сухих стеблей.
На нем, значит, Ан реку и переплывал…
(Ложное это имя или, как у него, сокращенное? Может – Ангуин? Антрэйл?)
Э, нет – на такой плетенке и в одиночку не переплывешь, тем более вдвоем, как сейчас. Значит – сложить одежду и оружие, а самим плыть рядом, толкая плот перед собой.
Ан даже не спрашивал, обучен ли его спутник плаванью. Ну, положим, Маллин как раз плавать умел – но… Или здесь это умеют даже совсем зеленые желуди?
Где – «здесь»? И куда, собственно, они сперва шли, а теперь переправляться думают – куда, зачем, к кому?
– Да давай же! Ну, что, совсем желудь необученный? Врастание – оно до первой встречи; что, забыл или вообще не знаешь? Складывай сюда кожуру… Да что ты встал, как слепой мертвец, – шевелись! – Ан расшнуровывал завязки куртки на груди.
«Ну, вот тебе все и объяснили, тар Маллин».
Плотик уже покачивался на воде. Как бы там ни было, оставаться здесь смысла виделось не больше: что теперь, что прежде – пьеса абсурда, ну так хоть…
Маллин управился первым. Осторожно ступая по дну, вошел в воду до колен, обернулся, чтобы подтащить плотик, – и…
Существуй такой вид состязаний, как скоростное надевание штанов, Маллин, безусловно, сейчас добился рекордных результатов. Что на время, что в длину.
– Ну, что оторопел, желудь? – девушка смотрела на него по-прежнему: насмешливо-покровительственно. – А как, по-твоему, надлежит через реку переправляться – а?
Положим, выходило и в самом деле никак. Тем более, что мало ли кто встретится им на той стороне: может, мимо людей придется идти. А в мокрой одежде…
Маллин что-то буркнул, отворачиваясь. Ему оставалось только одно: пряча взгляд, выждать, дать ей погрузиться до шеи – и потом уже, заново скинув одежду, поспешно войти в реку самому, догнать плот у мелководья.
Только хоть бы не обернулась она, пока он входит…
Она не обернулась.
– Как тебя зовут? – вдруг спросил Маллин, когда они уже плыли по сторонам плота, разделенные водой и камышовым плетением.
– Анэйя. А тебя?
– Маллин, – ответил он, лишь миг промедлив.
Девушка фыркнула:
– Прямо как исчезнувшего принца…
Они были уже на середине реки.		!

3

Раз пробили часы. Второй. Третий…
Двенадцатый.
Час-завершения-учений. При прошлой династии не было такого часа в дневном распорядке – как и регулярных учений, впрочем. Зато теперь… Да, теперь…
Барон нахмурился. Как и всегда, вспоминая о «временах прошлой династии».
Тут же морщины на его лбу разгладились: со стороны тренировочного плаца донесся привычный – да, господа, уже привычный! – лязг: алебардщики взяли оружие в положение «на плечо». Как раз столько времени и миновало, чтоб сержанты успели отдать соответствующую команду. Завершение учений, господа! Да, господа, именно так.
Сейчас отсюда, из окна, будет виден слитный квадрат, ползущий вдоль дороги: неправдоподобно четким строем штурмовая пехота возвращалась в казармы. Квадрат был серым – Первый советник отчего-то настаивал именно на этом цвете. Поскольку серый цвет в данном случае не хуже других, Барон свое согласие дал. И на то, чтоб знаком командного состава стали долгополые черные одеяния с капюшонами, – тоже согласился.
(Раньше, пожалуй, власть духовная могла возроптать: одежды эти и впрямь напоминали рясы монашествующих братьев-клириков. Но после Реформы это исключено. Тоже заслуга Первого советника.)
…А вот когда он отчего-то вознамерился вооружить пехотинцев тяжелыми мясницкими топорами – этому непорядку Барон воспротивился. Алебарды! Самое подходящее оружие для профессионала из неблагорожденных.	(?)
Вот бы еще и…
Эту мысль Барон пресек в зародыше как неорганизованную. На то и Порядок, чтобы тар оставался таром, а смерд – смердом. Землепашцу, как известно, землепашцево, рыцарю же…
Ну да. Рыцарское.
Барон пододвинул к себе толстенный «Ежедневник», заглянул на послеполуденную страницу (только Порядка ради: знал наизусть). Все правильно: сейчас явится дежурный помощник с докладом. Вот уже слышно, как он чеканит шаг по коридору, пока еще вдали.
Тар Саэмон оглянулся за спину, на свой собственный большой, во всю стену, портрет, на котором многократно усиленное благообразие все же не напрочь уничтожало сходство с оригиналом (специально пришлось художнику объяснять!). Вновь нахмурился. И – в ответ на деликатное постукивание – разрешил дежурному зайти.
Прежде тот был мажордомом в замке Дирби. Да, в замке Дирби… Как, интересно знать, сейчас там идут дела? Управляющий надежный назначен – но… Должный ли Порядок там?
А должный ли – здесь?
Барон в задумчивости пробарабанил пальцами по столу. Бывший мажордом воспринял это как приказ (интересно, какой?) и замер в готовности к его исполнению. Тар Саэмон раздраженно сделал ему знак – «Продолжай!»
Что-то никак ему не удавалось сегодня избавиться от дурного расположения духа.
Помощник продолжил. Количество новых уздечек для конной гвардии. «Тысячу шестьсот восемьдесят пять!» Количество блях на уздечке. «Стандартное!» Материал блях. «Что, и этого без меня решить нельзя?! – Никак нет, казначей ждет распоряжений, Ваше Лордство! – Ну… позолоченная латунь, что ли…»
Дальше последовала тема, которая, по мысли бывшего мажордома, видимо, должна была показаться Барону приятной: не исключено, что он потому и вставил ее в перечень сразу после блях. Гильдия художников опять, с упорством жука-долбоносика, подняла вопрос о регалиях.
Трудно даже понять, в чем тут дело. Решительно никаких указаний такого рода Барон не давал. И очень сомневался, что кто-либо из подчиненных рискнул бы ВПРЯМУЮ сформулировать такой заказ в обход него.
Так или иначе – живописцы терпеливо изнывали от желания на портретах изображать тара Саэмона в одеяниях цвета Герцогства. Правительственной эмблемы Герцогства на плаще им, оказывается, мало – подавай, чтоб на всем! Ну, не всем уж так с ходу ценности Порядка усвоить; однако в геральдике должны ведь они, по долгу Служения, разбираться – или как?!
Или как.
Барон чуть ли не с испугом оглянулся на портрет. Слава Единому, геральдические знаки не изменились: переброшенный через левое плечо плащ – такой, как и должен быть у правителя Великого Герцогства, а вот цвета надоспешной куртки… м-да. М-да!
Распорядился: впредь, до прихождения ответа из Верховной Геральдической Коллегии, изображать в запахнутом плаще. Чтоб лишней, неподобающей эмблематики не виделось – но притом чтоб и ложной избежать.
Тут же с досадой подумал о многознатцах из ВГК: ведь ясен же вопрос!! Правда, и их можно понять: они – в королевских землях, а там уж очень трепетно носятся с гербовой символикой; других-то нет мер воздействия…
Удружил, прямо сказать, дежурный. Улучшил настроение!!! Болван.
Тут, правда, мажордом-дежурный и в действительности исхитрился настроение улучшить, подсунув на подпись очередное дело, проходящее по новому закону «О вменении права в обязанность». Барон даже сумел усмехнуться, причем безо всякого усилия над собой.
Первым, кто угодил под обоюдоострое лезвие этого закона, был владетельный лорд Кэури, личность изысканная. Собственно, под него закон и сочинялся.
Не всегда тары Кэури были столь изысканны, как сейчас. Поколений с дюжину назад – их род тогда, кажется, несколько по-иному звался – один из предков нынешнего тара Кэури сумел добыть целый комплекс ленных прав сверх обыденного перечня. Среди них была привилегия охотиться к северу от чего-то там (название, полностью утратив актуальность, к сегодняшнему дню забылось), называть правителей Великого Герцогства по имени, без присовокупления титулов – а также ковырять в носу на высочайших обедах, равно как и во время прочих церемоний наивысшего ранга.
Даже второй из этих привилегий нынешний Кэури не злоупотреблял; а уж последней-то, которая дюжину поколений назад выглядела вполне нормально, благородные Кэури уже поколений пять избегали пользоваться. Они и в ту пору были изысканны.
Дернул же Враг за язык нынешнего лорда заговорить о комплекте своих ленных прав во всей его полноте… И ведь, наверно – наверняка! – он весь список в памяти даже и не держал, на то родовой герольдмейстер есть. Даже как бы в шутку и заговорил-то об этом!
Хотя – в каждой шутке есть доля… «Правитель Герцогства» – термин емкий; а ныне, когда это место, по распоряжению судьбы, занимает…
И в самом деле, очень каверзным оказался вопрос, в виде как бы шутки поданный изысканно-благородным лордом. Между прочим, именно на званом обеде. Барон тогда, помнится, замедлил с ответом – и все вокруг ожидающе смолкли.
Вот уж трудно и представить, что, говоря о Первом советнике, можно говорить «к счастью» – но именно к счастью Хардыд там и был, во всей своей неописуемости. И ответ он выдал тут же.
(Как ни странно, даже не слукавил: тар Саэмон потом обращался к придворным словознатцам. Действительно, во времена Первых Королей термины «право» и «обязанность» – точнее, «возможность» и «долг», ну, все равно – писались в сокращении неотличимо, одной руной. Да, умели в старину ценить Порядок…)
Тар Кэури, видимо, филологических изысканий не проводил. Не до того было. Отныне и присно сидел он на званых обедах, засунув обе руки – в привилегиях не было сказано, какой из рук дается ленное право! – в нос чуть ли не до локтя. Называть правителя по имени ему при этом было не вполне удобно.
Да он и остерегся бы, наверно. Ему ведь еще охоту к северу от ныне исчезнувшего города милостиво простили, во всяком случае – не отслеживали исполнение.
Да, этот указ был как раз из серии «Пусть тар остается таром». Вот пусть и остается!
А некоторым из дальноокраинных, выходит, до сих пор урок не в прок. Впрочем, может, к дальним окраинам известия еще не пришли…
– А это чья ремарка? (Тоже лишь для Порядка был вопрос: Барон отлично знал, кто единственно осмеливается черкать на полях документов, отправляемых ему, Барону, для утверждения. Да еще омерзительнейшим почерком черкать, роняя множество клякс, почему-то разноцветных.)
– Его… – помощник украдкой сделал хранящий жест «небесного древа»: при всей верности Порядку и Барону лично, он Первого советника боялся чуть ли не до обморока.
– Гм…
Оставалось лишь поставить подпись – но тар Саэмон вдруг замялся. Что некий дальноокраинный тар Варнуг, владетель одноименных земель, испрашивает для себя формального подтверждения «права первой брачной ночи», тоже вот уже много поколений трактующегося лишь символически, – это, конечно, хамство. И для Порядка не польза, и вообще, наглости набрался провинциальный барончик! Но… Но вот…
Тар Саэмон был совершенно убежден, что даже в древних кодексах это не понималось как право–обязанность на ночь с обоими брачующимися.
– Проверено, – совсем уж обморочным голосом выговорил дежурный, – есть такое толкование – если старыми рунами по новым правилам…
Что до приписки «…Вменить обязанность всем простолюдинам владения Варнуг свершать бракосочетания в срок трехдневных празднеств Ниэнны Скорбящей» – то тут противоречия со старинными кодексами не было. Во все времена такие указы – право верховного суверена. В данном случае – правителя Великого Герцогства, и только его!
А все же…
Барон вдруг осознал, что такие мысли есть тень нерешительности – и мгновенно подписал указ, с силой нажимая на перо. Хочет тар быть таром – пусть, во имя Порядка, будет!
Пусть будет. Пока сможет.
Резко, чуть ли не от пинка, растворилась дверь. Бывший мажордом стоял к ней спиной – но он догадался и совсем уж предобморочно завел глаза.
Никто больше в замке-столице, да и во всем Герцогстве, не мог так входить к правителю.
– Всем привет! (Голос свеж и жизнерадостен, как у демона, получившего недельный отпуск из Бездны Муки.) Мой Злой Гений изволил замыслить еще одну адскую подлость!
Да, никто и нигде не мог бы говорить так…

4

На берегу было неладно. Это Маллин почуял уже давно – но не смог свои чувства распознать.
Да, он ощущал тревогу. Тревогу и неловкость. Но был уверен: это все оттого, что ведь будет же как-то надо выходить из воды, при НЕЙ… А злобновато-радостное выжидание, этакую вот корыстную терпеливость, запах чужой мысли – распознал с запозданием. Только когда уже ветка шевельнулась на том берегу…
Ветка – шевельнулась. Маллин, почти вертикально встав в воде (ногами все еще не доставал дна) попытался… что? Нечего было ему пытаться. Нечего и поздно. Совсем мало, десятка два шагов, оставалось до берега.
Анэйя плыла, ничего не замечая. Может, и Маллину все это… мнится, что ли?
Все же прятавшийся там, в кустовой гуще, не дотерпел, пока они подплывут вплотную. Он снова шевельнулся, дрогнул веткой – и, сам поняв, что обнаружен, встал в полный рост.
Может, правда, он выдал себя потому, что деваться Маллину с Анэйей было вовсе некуда. Особенно если учесть, что он – поднявшийся в рост – держал наизготовку арбалет. И еще двое поднялись в зарослях, справа и слева от него. Тоже с арбалетами.
Слов не было сказано. Главарь разбойников (кто же он еще…) глядел на добычу с этакой вот улыбочкой. Жест, однако, он сделал – арбалетом. Приглашающий жест.
Двое его спутников одобрительно гыгыкнули.
Маллин скосил взгляд на свою спутницу. У нее тоже сейчас на лице застыла улыбка. И тоже «этакая вот».
Он все помнил; а стрелу-огненный-шар – лучше всего. Но никак не понимал, чтобы такое могло получиться сейчас, при нынешнем раскладе.
Или… Возможно, разбойникам не видно, что у них на плоту, кроме одежды – луки? Ну да, не видно: валик плетеного борта закрывает.
И что?
Пальцы босой ноги коснулись дна. Можно идти. Нет, все-таки лучше плыть пока что.
Анэйя – достает ли до дна здесь? Наверно. Она, кажется, ростом не ниже Маллина.
Эта мысль вдруг показалась обидной.
Нет, вовсе Маллин не был в отчаяньи, бредя-плывя к берегу, в руки поджидавшим его. Он даже испуган по-настоящему не был. Просто он не понимал, как же им все-таки удастся сейчас этих разбойников победить. А ведь удастся: что же им – Маллину и Анэйе – еще делать-то…
Да, луки… В свой лук он при таких обстоятельствах не верил. Анэйя? Ей, кажется, не достать. Быстро – не достать. «Извините, дяденьки, у меня колчан в дальний угол плота отодвинут – не изволите ли обождать миг–другой?»
А от боевой магии или колдовства при таким обстоятельствах еще меньше толку. Кажется.
Маллин все еще плыл, хотя ему было лишь немногим глубже, чем по пояс.
Может, нырнуть? Наверно, даже здесь получится. Проплыть под водой сколько-то назад и в сторону, а потом… А что – потом?
Ножи!
Про то, что его ножи – метательные, Маллин за время лесной жизни как-то забыл. А ведь вот она, ножевая перевязь. Рукоятками к нему, не задвинута в дальний угол, одеждой не перекрыта.
ПРИ ТАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ он в себя и как в ножеметателя не верил. Но больше, честно говоря, не оставалось вариантов.
Значит, он сейчас в них, во всех троих, попадет, а они промахнутся. Все трое. Или, может, двое промахнутся, а один не успеет выстрелить. Либо же не успеют двое, а промахнется – один.
На двадцати шагах. Да нет, уже на десяти от силы.
Ну что ж, вполне себе дистанция для метательного ножа…
И тут Маллин вдруг заметил, что взгляд предводителя разбойников словно бы наполнился некой… укоризной, что ли. Причем поглядывал он не на плывущих, а на их плотик.
Оружие заметил?
Нет, плащ.
Два плаща лежат на плоту, но его отчего-то интересует тот, что принадлежит Маллину.
– Такой плащ только атаману дозволительно носить! – сформулировал разбойник свое неодобрение. И тем самым как раз выдал его причину: на нем такого плаща не было, он – не атаман.
Плащ как плащ. Ну, зеленый.
Может, это цвет разбойничьего герба. И за его самовольное присвоение… Что? Дважды грабят?
Вообще-то могут и похуже что-нибудь придумать.
…Разбойничий вожак, не подозревая, что ему вот-вот придется промахнуться или запоздать с выстрелом, уже смотрел на добычу с прежней ухмылкой. Его подручные – они тоже не подозревали, что вот сейчас их ждет смерть от метательных ножей, – ухмылялись сейчас малость иначе. Блудливо они ухмылялись.
К сожалению, не выпуская из поля зрения плотик и Маллина – да и оружие не опуская – все-таки больше посматривали они на Анэйю. Блудливо ухмыляясь, блудливо посматривали.
Быть может, раньше не могли распознать, парень или девушка – видя лишь голову над поверхностью воды. Впрочем, и сейчас ведь только голову видят…
Сейчас.
Вот сейчас…
Разбойнику и вправду не довелось выстрелить: не успел. Хотя Маллин ведь тоже не успел сделать погибельного движения, желая дотянуться до перевязи с ножами.
Плеск воды слева. Туда смотреть нельзя: надо смотреть на разбойников, на те самые ножи, на…
– Что, человечки, кусты, поросль навозная? Осмелитесь преградить путь ученикам друидов? В окрестностях Рощи – осмелитесь?
Анэйя больше не плыла по мелководью, держась рядом с плотиком, укрываясь в реке по шею. Она – тоже поднялась в рост. Здесь, у берега, вода доставала ей только до середины бедер.
Под взорами трех арбалетчиков стояла она открыто: ни страха, ни стыда. Вдруг, наоборот, страшно до ужаса сделалось смотреть на нее. И смысл ее слов – он тоже сжег страхом уши и души.
По крайней мере, за себя Маллин поручиться мог. Он чуть не утонул – вот прямо тут, возле берега, где и ему было немногим глубже, чем до колена. А когда, наконец, вынырнул из глубин обморочного страха – разбойников не было и в помине.
– Да прикрой же нас, желудь! – сквозь зубы процедила девушка, не глядя на Маллина. А смотрела она на береговые заросли, на колыхание их верхушек: с треском ломились трое прочь отсюда, без оглядки ломились.
– Луком, желудь, прикрой!
А он чем? А он, оказывается, за ножи взялся – еще прежде всем естеством нацелясь на них.
Нет, никакой магии (или там колдовства) не было у нее в запасе. Уже спокойней – Маллина вдруг, запоздало, снова сотряс озноб; да, спокойней…
Теперь он имел полное право не поверить ее словам насчет ученичества у друидов. Чтоб от разбойничьей ватаги уберечься – еще и не такое скажешь.
«…Преградить путь ученикам друидов». Все равно грех, все равно не стоило именно так, и спутника – без его согласия – приобщая. Маллин вдруг ощутил непреодолимое желание очертить в воздухе положенный «знак древа» – но пришлось его, желание, все-таки преодолеть. Стоя с луком наизготовку – очистительные знаки не повычерчиваешь.
Древо. Дерево.
Вдруг как-то все встало на свои места, словно в игре-угадайке. Сам собой воздвигшийся шалаш; дичь, дающая себя убить в числе, достаточном для прокорма; медвяный вкус кроваво-красных плодов…
И прозвище: «желудь». Где-то здесь произрастающий. Где-то в этом лесу. Или в Роще.
И страх разбойников, бегство разбойников, вера разбойников, ни на миг не усомнившихся, – тоже.
Маллин вдруг обнаружил, что одет. И, следуя за Анэйей, идет – кажется, уже давно! – сквозь какой-то лес.
Нет.
Лесом он то, что видел вокруг, назвать не рискнул бы. Может, только на берегах Южного моря бывают такие леса. Звенящий полумрак тяжко висел над головами: у солнца не было сил пронзить плотную массу листвы. Деревья, безумея, переплетались кронами, простирали меж стволов жадную сеть лазающих стеблей вперемежку с воздушными корнями. Взрыв жизни бил и снизу, из недр земных, воплощаясь в диком сплошняке жмущихся друг к другу кустов, сочном росте травяных джунглей: шипастых, жгучих, непроходимых – всяких.
Тропинка словно открывалась перед Анэйей: еще в двух шагах ее не было. И, конечно, в двух шагах позади Маллина исчезала снова. Даже оглядываться не требовалось, чтобы это понять.
По правде говоря, страшновато было оглянуться.
Распознавши эту мысль, Маллин обернулся моментально. И ничего. То есть с тропинкой все действительно было так, а с ним ничего страшного не случилось. Не прыгнул на него сзади враг или демон, не разверзлась трясиноподобно под ногами земля, и даже вон тот громадный пень, что так похож на медведя, не спешил потянуться к живому когтящими клочьями трухлявых лап.
Пень, похожий на медведя. Совсем похожий.
Даже будто не мхом он, а шерстью покрыт. И там, где надлежит быть глазам, что-то влажно поблескивает. И…
…Исполинского роста был зверь. Маллин такого лишь однажды видел, на призовой охоте. Тогда хозяин леса тоже вот так стоял, вздыбясь – ожидал равного противника…
Тогда.
Страж здешней крепости он. И вряд ли, при такой его службе, соблюдет правила благородного поединка.
Лук был недосягаемо далеко, на плече. Да к тому же именно сегодня Маллин ведь и опробовал этот лук на герцогской дичи.
Но Анэйя шла, как шла прежде; она была вправе тут пройти, и вся она – движения, взгляд ее – были словно сказанная уверенным тоном фраза: «ЭТО СО МНОЙ». И вот так прошли они мимо стража.
Другие стражи, если были они тут – были, конечно, – вовсе не показались на глаза.
И снова Маллин как-то просмотрел, когда сменился лес вокруг. Но теперь шли они по уже совсем обычному лесу; причем, кажется, уже давно.
Близкий закат лизнул древесные вершины оранжевым языком, простер длинные тени. Слишком легко пробился он, пожалуй, даже сквозь обычную плоть лесной чащобы.
Значит, опушка впереди.
Он сейчас, хотя и не ждал уже чудес, был готов к любому чуду. Думал так. И ошибался.
Выйдя на эту самую опушку – встал как вкопанный.
Не стена крепости это было – то, через что они прошли, ну, «южные джунгли» со всеми их стражами. Всего-навсего вал; первый рубеж защиты. А сама крепость – вот.
Роща. Вот только теперь и начинается она, подлинная Роща. Такова она.
Анэйя шла через закатную поляну, как идет тот, кто вправе. У нее и мысли не было, что спутник может отстать, повернуть назад.
Маллин не повернул.
По окрашенной закатом траве шел он, будто до колен в золоте утопая.
Или в огне.		!

* * *

«…Во дни, когда мир был еще исполнен волшебства, но уже виделся тем временам предел, поселился в одной из рощ Великий Эльф. Нечего ему было ни узнать у своих собратьев, ни поведать им – ибо, в предчувствии Ухода, уже лишились любопытства эльфийские племена. Пытался он даже найти учеников среди других рас, но им тоже был сужден Уход.
Людей же сторонился Великий Эльф. Да и не заглядывали люди в окрестности его рощи.
Случилось, однако, так, что укрылся в ее пределах человек, тоже сторонившийся подобных себе. Не рассказывается, будто причиной его отшельничества были раздоры, вражда или ядовитые происки ближних. Также неведомо, знал ли он, что селится близ мест, что избрал себе в обитание один из Великих.
И не спешил Великий Эльф явить себя. Человек же жил в роще, не греша против ее законов. Лишь однажды, вскопав делянку слишком быстро, увидел он: тут же вновь заросла она, не позволив ему даже семена разбросать. С тех пор не позволял себе человек каприза быстрой работы и долгого отдыха.
А такого, чтоб взять от добычи лишь лучшие куски, или срубить для хижины живое дерево, или даже приготовить на огне то, что можно съесть сырым, – этого он и вовсе ни разу себе не позволял.
Со странной быстротой изъела ржавчина все железные и бронзовые предметы, что были у него, пощадив лишь поясную пряжку: из самородной меди была она, не из руды выплавлена. Обходился без них. Пользовался неизмененным. Камнем и костью, плотной древесиной, рогом лосиным или оленьим.
Дознавшись про отшельника, неоднократно пытались окрестные жители устроить на него облаву. Не потому, что мешал им он или знали за ним вину либо грех. Просто такова уж натура людей, живущих на измененных землях.
Так и не узнал об этих попытках человек. Дебри лесные и травы лесные ополчались на его врагов, стоило им преступить границы рощи; твари лесные чинили зло им и им коням, хляби лесные разверзались под их ногами. Не все участники облавы вернулись домой. Тот же, кто вернулся – не был растерзан зверем, не погиб под внезапно обрушившимся среди безветрия деревом или, провалившись в болото по плечи, не был выпит комарьем досуха, – навсегда воспретил себе даже приближаться к той роще. Детям своим и внукам этот запрет передал.
Но еще много времени спустя последней из облав не спешил себя явить Великий Эльф. Очень уже противоречило это всем канонам – чтоб человек стал учеником Древней расы, принял на себя груз эльфийской премудрости.
Однако вышло так, что кроме него – некому было принять.
…Лишь единственный раз, перед самым Уходом, показался Великий Эльф своему ученику и говорил с ним. Тогда дал он ему один Закон, одно Право, равное долгу, три Знания и три Дара.
Случилось так, что в самом центре рощи, близ источника произошел их разговор. С тех пор Рощей стала роща, и силу каждой Роще дает Священный Источник.
Законом был «закон возврата», он же – «закон слияния», произрастания малого листика в ряду других листьев, на той же ветви, в той же кроне. Нет в мире ничего, что не придумала бы Земля-Мать раньше, чем человек; и придумала она мудро.
Первым даром был «дар неуязвимости»: не дано измененным вещам и их обладателям, людям измененных земель, сломить силу Рощи, пока стоят Священные Древа ее и не осквернен Источник. Вторым же даром был…»
[Здесь обрывается текст «Истории друидов», во всяком случае – в том единственном экземпляре, что хранится в библиотеке Равиньона. Дальнейшее повествование возобновляется уже с середины шестнадцатой главы, и о Дарах и Знаниях в нем нет ни слова.
Правда, существует еще и устная традиция.]		(?)(длинно…)

- - - - -

Дневник Наблюдателя

– Хотел бы я знать, – в задумчивости произнес Хардыд. – Если друида укусит слепень-кровосос – сгонит ли тот его или пожелает приятного аппетита?
– Пожелает.
– А вампир-кровосос?
– Не знаю. В этом Мире они не встречались. Впрочем, существует каноническое предание, согласно которому один великий мастер – кто-то из Старших, Брат Яблони, кажется, или Брат Орешника – повстречавшись за пределами Рощи с шайкой разбойников, был ими убит.
– Пример не корректен: как я понимаю, возможности друида вне пределов Неизмененной Земли…
– Нет. Я же сказал: Старший. Даже там мог он их мгновенно истребить. Правда, и не более того.
– А он, значит, решил, что жизнь одного человека не стоит применения Мастерства такого уровня. М-да. Что, кстати, делал он вне Рощи?
– Законный вопрос. Скорее всего, готовил расширение Рощи, ибо не подобает друиду высокого ранга появляться на измененных землях иначе, как с целью восстановления их исконного вида. Есть даже древняя легенда о споре между двумя городами, которые, устав от раздоров, послали в одну из Рощ за Верховным Друидом, чтобы выступил он как третейский судья. Был им дан ответ о том, где единственно подобает пребывать друидам – однако, не поняв этого ответа или не убоявшись его, настойчиво повторили владыки городов свое воззвание. И тогда пришел Верховный; и с каждым шагом его первозданные дебри вставали там, где были прежде торные дороги и пашни, ограды скотных дворов, стены людского жилья…
– …Чем он, несомненно, крайне способствовал разрешению конфликта. А вот хотел бы я знать, что скажет по этому поводу…
– Он не был Великим Мастером, – говорит (вернее, посылает телепатему) тот, чье мнение Хардыд только что пожелал узнать.
Но относится оно не к этому случаю, а к предыдущему. К эпизоду, когда брат дерева оказался вынужден выбирать между прекращением себя или уничтожением нападающих.
А вторая легенда Каато не заинтересовала. Совсем.

II. Роща и лес

1

Шаг. Удар. Шаг. Удар. Снова шаг.
Удар.
С полного размаха: движение волной идет от пальцев ног – колени – бедра… в пояснице волна меняет вектор, сохраняя непрерывность; доходя до плеч – уже заметно обгоняет возносящиеся руки и то, что в руках. Потом – выхлест: руки обрушивают то, что в них, уже не возносящейся плотью волны, а ее пенным гребнем.
Человек-кистень. Тело – рукоять, руки – цепь, ремень или что уж там. Содержимое рук – кистенная гирька.
Вероятно, так двуручным мечом бьют. Ну, не в бою (Маллин достаточно четко представлял – вряд ли получится такая волна во всей ее полноте) – скорее на тренировках, по тренажерному истукану.
Вероятно…
Шаг. Удар.
То-то и оно. Лишь о вероятности он и мог говорить. На тренировках он таким мечом не бился, а в бою – и вообще не бился никаким.
А «содержимое рук» – не оружие, а орудие. Мотыга.
Удар. Шаг.
Тихий шелест друидической арфы. Вокруг всех возделываемых полян они развешены – на деревьях, священных или близких к ним. Ритм ветра. Ритм колеблющихся под ветром ветвей.
Сейчас был не его черед мотыжить – и все равно Маллин попытался прошмыгнуть мимо незамеченным, чувствуя себя при этом совсем уж виновато. Кто-то из крестьян, вознося орудие для очередного удара, все-таки заметил; глянул почти злобно.
Что ж, у него, у крестьянина, были к тому основания. Вот ведь и работа не тяжелее, чем… чем в обычной деревне, и жизнь в целом даже получше, а основания – были.
Анэйя ожидала где-то здесь. Во всяком случае, так они договаривались. Но ее в лесу, конечно, не увидишь, пока она сама не надумает себя явить…
Так она думает.
Маллин усмехнулся – украдкой и, можно сказать, чуть злокозненно. Свою «старшую братишку» он уже с четверть года, с ранней весны, обнаруживал первым. Не всегда, но – как правило.
Пока что не дал ей разочароваться. Что ж – раз она при нем трудится старшим братом…
Вдруг кольнуло в сердце забытой болью.
– Вот, погляжу, не всем же просветляться, значит! – Кузнец, прервав комбинацию «шаг–удар», встал на краю поляны, словно поднявшийся на дыбки медведь. Он-то глядел злобно безо всяких «почти».
Хорош ты, следопыт, зверодобытчик, тень лесная. Анэйю, не совсем всерьез затаившуюся, обнаруживаешь, а вот громадину Кузнеца, только что пыхтевшего в обнимку с мотыгой, – просмотрел на десяти шагах.
– Как говорится, значит, не всем просветление вымучивать! Иные, значит, стало быть, должны и мясцо оленье для Старших, значит!  Значит, это, добывать…
– Ну, не всем же быть такими, как Эпилехес! – рассудительно (то есть почти не злобно) проговорил сосед, мотыживший участок рядом с Кузнецом.
Соседа этого (и еще двоих на дальнем краю поляны) Маллин, занятый своими мыслями, тоже вовремя не заметил. Кошмар. Воистину – позорная непросветленность.
Произнеся имя Верховного, сосед, малость подумав, сделал левой рукой почтительный жест – «знак древа». Кузнец, тоже подумав (заметно дольше) – тоже сделал.
И Маллин сделал.
Эпилехес, Верховный Друид здешней Рощи, был просветлен прямо-таки до полупрозрачности. И уж воистину: ему оленина была не нужна. Быть может, только Старшие помнят, когда он вообще вкушал трапезу в едином кругу с собратьями-по-Роще. Пока он пребывал в Роще – не имелось сил, доступных человеку, которые могли бы поколебать устойчивость просветления его.
Кто сумеет помочь либо помешать шуму древесных крон, шелесту листвы в кронах, звону цикад в листве? Утреннему блеску росы на лесном разнотравьи – кто помешает? Биению родников лесных?
А вне Рощи Эпилехеса не встречал никогда и никто, такого даже Старшие не упомнят.
Не был Верховный обликом ни величествен, ни внушающ священный трепет. Однако вряд ли кто из жителей лесной деревни осмелился бы взглянуть ему в лицо. Одеяние же его, несотканное, неизнашиваемое, покуда он в Роще – а в Роще он ВСЕГДА – подобно было сплетению солнечных и лунных бликов на древесной листве.
Вместо посоха же ходил Верховный с изогнутой суковатой ветвью. Сама она, когда пришел ее срок, отпала от ствола – не была срублена, тем более не была обработана орудием человеческих рук, пусть даже ритуальным, тем, что из кремня…
По счастью, даже Старшие Рощи от всех столь просветленного жития не требовали – да и сами до высот Эпилехеса, строго говоря, не поднимались. Но, строго там или не строго, иметь в Роще кузницу – это уж чересчур. И не было кузницы.
Оттого Кузнецу даже не обязательно было злобиться именно при виде Маллина. Он вообще пребывал в хроническом огорчении.
Да еще дальними (на краю поляны) соседями по просветлению ему выпало иметь двух «мыслящих инако». Эта пара, из числа поздних беженцев (только-только взялись за них), огорчила бы и любого друида. В частности, сейчас они, забыв о мотыгах, вели какой-то спор, приводя в качестве доводов, кажется, одни и те же параграфы из Книги Первой.
– …Ну-ну, так, значит? Это, значит, валяй добывай. Только вот без добычи, стало быть, не возвращайся: а то ведь припрягут тебя, выученика, рядом с нами просветляться!
Сплюнув, Кузнец в размаха вогнал в землю коленчатый изгиб деревянной мотыги. Чуть ли не звон раздался: так явственно он сейчас подумал о своем, из прежней жизни, молоте, о крице докрасна раскаленного железа, о наковальне…
– Значит! – подытожил Маллин.
– Это, чего?
– Ничего. Просто ты добавить забыл.
Когда Кузнец сообразил, что это такое ему сказали, Маллина уже не было рядом. Сосед тоже на всякий случай отстранился. А «мыслящие инако» и так были далеко. Поэтому сломал Кузнец только мотыгу, яростно бормоча что-то и слово «значит» теперь уже добавлять не забывая.
…А Анэйю Маллин сегодня и вправду не заметил, пока она, наскучив ожиданием, не явила себя.

* * *

Это не был лучший из оленьих самцов леса-при-Роще (лучших не стреляют), но Маллину он вдруг показался прекрасен. Даже лук, натянутый именно для выстрела, для чего же еще – вдруг будто ослаб, сам собой дрогнул в руке.
Но к Маллину зверь стоял левым боком, потому – именно за ним был первый выстрел. А возможности своего лука Маллин теперь знал.
Олень неожиданно повернул морду, кажется, что-то заслышав или учуяв на противоположной стороне поляны (вряд ли Анэйю). И стрелу Маллин ему послал не в сердце, а почти в затылок – туда, где голова переходит в шею. Это было единственное, что он мог для оленя сделать.
Да, ему были ведомы возможности своего лука.
Предсмертным движением зверя вздыбило на задние ноги. По ту сторону поляны упруго-звонко тренькнула тетива: выстрел Анэйи тоже был верен, ее стрела ударила оленя под лопатку – но тот уже не знал об этом.
Они вышли из зарослей одновременно, но к добыче девушка подошла первой. Маллин – стоял и смотрел.
Волшебство кончилось. Прежнее волшебство. То, что на поляне – туша, ее надо освежевать и разделать. Не впервой.
Новое волшебство робко выказывало себя, когда он смотрел на Анэйю, идущую через высокотравье поляны. Но вот об этом не знал уже Маллин.
Не знал, что знает.
Анэйе это было неведомо тем более.
– А ты хорошо стреляешь, братишка! Моя школа! Хвалю.
Маллин кивнул. Нет, никак ему не перестать быть младшим братом.
Эта мысль сейчас почти не вызвала у него боли – прежней боли. Вообще, все прежнее… ну, не исчезло, конечно, однако – затаилось, ушло. Вглубь.
– …Ладно, не только моя, – вдруг смягчилась Анэйя (она любила справедливость). – Но все равно хвалю!
Опустилась рядом с добычей на колени, извлекла свою стрелу, вонзившуюся до половины черенка, тронула пальцем, цело ли острие (кремневое! ну, с заклинанием Прочности на нем, конечно…), затем нащупала рукоять охотничьего ножа – мягкий каскад плавных движений, неразрывность, струение…
Тут Маллин поймал себя на том, что все еще стоит и смотрит. И тоже шагнул к оленю, расшнуровывая завязку ножен.
Вот чего еще не требовал Круг Старших – так это чтоб ножи у добытчиков тоже были кремневыми. Вскоре руки Маллина и Анэйи были в крови по локоть, а туша – разделана примерно на треть: больше им вдвоем не унести.
– За остальным – Кузнеца пошлем, – Маллин даже сумел улыбнуться. – А то он очень расстроен, что я, сравнительно с ним, мало на полевых работах просветляюсь. Будто бы и сам он без мяса живет, только на зерновой каше.
– Просто объяснил бы, что мотыженье кисть закрепощает – плохо стрелять будешь, – спокойно посоветовала Анэйя.
– Ну да… – Маллин посмотрел на свои руки, неуверенно качнул головой. – Его, пожалуй, этим убедишь!
Анэйя тоже бросила взгляд на свои руки – и, видимо, тоже вспомнила лапищу Кузнеца (каждый палец – чуть ли не с ее запястье обхватом). Сочувствующе хмыкнула.
Безветрие висело меж древесных стволов призрачным одеялом. Осторожно поскрипывал сумеречный сверчок – видимо, не вполне уверенный, что уже наступил вечер. Он еще и не наступил.
– Ладно, братишка. Не бери в душу. Кузнец пока еще в Круг Старших не вхож уж совсем никак. Даже меньше, чем другие деревенские. Он, по-моему, до сих пор туго представляет себе, что поляна – не поле, а земля в Роще плодоносит не от мотыжной обработки.
Где-то вдалеке будто хриплоголосый горн протрубил: подал голос олень-бык. Этот, от крови которого были красны их руки, непременно ответил бы сейчас ему, если б смог: шли первые дни гона, ветвисторогие самцы еще не впали в полное безумие, но уже не чутки на опасность, храбры и воинственны сверх меры и идут на любой манок, сколько-то умело подражающий оленьему реву.
В лесу-при-Роще не берут излишка. Потому второй охоты – не будет сегодня.
– Знаешь, я даже его понимаю… – проговорил Маллин уже безо всякого намека на улыбку.
– Кого? – искренне удивилась Анэйя, хотя речь явно не могла идти об олене.
– Да Кузнеца же. Мне, видишь ли, и самому еще просветляться и просветляться. До травяного плаща включительно.
Девушка смерила его взглядом гневным, даже слегка презрительным – и вдруг смущенно потупилась.
Дело, конечно, не в цвете плаща. Если на то пошло, теперешний плащ Маллина был как раз почти травяного цвета. Помнится, даже разбойники это заметили – правда, истолковали совсем уж по-своему, по-разбойничьи. Ну и Враг с ней, с разбойничьей символикой, не до нее сейчас.
В пределах же Рощи символика такова: «травяной плащ» – ранговый статус.
Да, и здесь есть такое.
Младший из Старших рангов. Допуск в Круг он дает, право говорить – нет еще; разве что обратится кто из Старших с вопросом.
Брат травы. Отнюдь не брат дерева, далеко не.
Но даже такой статус, показатель просветленного совершенства, дается… В общем, не скоро его дают. И не всякому.
– …Так что лет через пятнадцать, братишка, – Анэйя любила, чтобы ее называли именно так, – мы тогда с тобой будем старенькие – я смогу гордо сказать тебе: «Нет, я не понимаю Кузнеца!» (он тогда уже совсем старенький будет). И ты, братишка, мне поверишь. Потому что за пятнадцать лет я научусь врать очень правдоподобно.
Анэйя почти виновато уставилась в землю, потрясенная громадностью срока. Пятнадцать лет – это ведь без малого вся ее жизнь в этом мире, ну, за вычетом где-то года. И вообще вся жизнь Маллина, безо всякого вычета.
А чтоб до достижения статуса тому, кто стал на путь просветления – или поставлен был на этот путь… так вот, чтоб ему было дозволительно покинуть Рощу – о таком в Роще не слышали. Впрочем, что значит – «дозволительно»? Прямого запрета нет, но…
Но.
Не говоря уж о том, что за пределами Рощи, леса-при-Рощи и окрестностей-леса-при-Роще лежит совсем иной мир. И никого из обитателей Рощи в нем не ждут.
То есть многих как раз ждут. Маллина в особенности.
– Ладно, братишка! – Маллин рывком встал, засмеялся почти естественно. – Пошли отмываться. Где ручей – там?
– Да, там. – Анэйя тоже поднялась на ноги. – О, да ты и вправду научился лес понимать, братишка! Вот это уж точно – моя школа…
– Твоя, – признал Маллин.

* * *
Выйдя на берег ручья, они замерли. Одновременно.
Далекий, приглушенный звук – почти призрак звука: короткий звон металла о металл. Нет возможности спутать его с каким-либо из лесных шумов.
Голоса. Тоже почти призрачные – еле слышимы.
Конский храп. Запах конского пота, запахи оружейной смазки, кожи, просмоленной пеньки, далеких от идеальной вымытости тел.
А хоть бы и не было всего этого. Признак – призрак чужого присутствия. Чужого, незваного и настроенного недобро. Решительного. При том – чуть опасающегося. Но все равно уверенного в своей силе.
Кот, подкрадывающийся к ярко-алой мыши. Вот такой образ.
Для Маллина и Анэйи вовсе лишним было обменяться друг с другом хоть одним словом, даже знаком.
Охотник – тень лесная. Ну, не всякий. Но уж выученик друидов, пусть и далеко ему даже до младшего ранга…
Тем более, что безветрие кануло куда-то. И мерный шум листвы прикрывал движения своих, их шаги, их перебежку, и так почти беззвучную.
Незамеченными наблюдали они двое за пришельцами. А пришельцев было – не двое. Много их. Вполне достаточно на всех.
Перед рядами одоспешенной пехоты и спешившейся конницы стоял на каком-то возвышении – переносную трибуну, что ли, они с собой возят… человек в броне поверх долгополой рясы клирика. Ветер рвал его слова на части, швырял их в уши слушателям, обрывки доносил и до тех двоих, что затаились сейчас на четверти выстрела от отряда.
– Совершают… невинной кровью обагряя подножья своих лжесвященных дубов… И, черные от той крови злокозненные руны… Также беззаконные беглецы, получившие здесь приют и право творить бесПорядок… Тела младенцев… соком телесным их вспитанная мякоть плодов тех… чудовищные непотребства творят с деревьями своими, употребляя иные из них как жен, иные – как мужей… К тому же не платят налогов!
Тут Маллин вдруг узнал говорившего. Ну не то что совсем узнал – но это был один из замковых клириков Равиньона, отец… как его там… нет, не вспомнить имени.
– Что он несет?! – ошеломленно пробормотал Маллин. Анэйя не ответила – да это, собственно, и не был вопрос.
А вот ответ на него имелся. Кот убеждал себя – точнее, голова его убеждала собственное многотелое туловище – что диковинного окраса мышь не только может быть съедена без риска, но и воистину достойна съедения.
Впрочем, сейчас не котом виделось Маллину это воинство. Скорее – варан-ящер. Водятся такие на Южном полуострове, о них в книгах писано, а в «Зале диковин» Равиньона даже шкура хранится. Сухопутный неогнедышащий дракон. Тварь для дракона размера маленького, а вообще-то большая, зубастая и упорная. Может, и не слишком пригодна она для долгой погони или сложного, умного, маневренного боя. Но цепок варан и очень опасен слабовооруженному противнику. А еще – крепок он, ящер, на рану; трудно он уязвим.
В голову его, правда, можно поразить. Именно голова головы вараньей сейчас как раз и уязвима: без шлема отец-как-его-там, хоть и в доспехах. Но… пожалуй…
Да, труден отсюда, из кустов, такой выстрел, даром что недалеко. По-настоящему труден. И потом – кто сказал, что бывший замковый клирик в этом отряде голова?
Может, язык он. Раздвоенный.
В любом случае – потом, после этого выстрела, некому будет принести в Рощу весть, что идет на нее войной дракон Южного полуострова….
Тут Маллин вдруг вообразил, что этими рассуждениями он оправдывает свою трусость. В следующий миг он чуть не выстрелил. Все же «чуть»: вовремя опомнился. Не увиделось в тех выводах изъяна, кроме того – ведь и к ране в голову варан-ящер крепок.
Только разъярится сверх меры…
Анэйя, лежавшая в зарослях рядом, думала так же, хотя ей и не доводилось видеть чешуйчатую варанью шкуру в коллекции диковин. И – Маллин это ощутил всем естеством – тоже был момент, когда она едва не выстрелила. Был. И миновал.
Клирик выкрикнул завершающую фразу, донесшуюся лишь до окружающих его солдат (те ответили дружным гулом), но не до двух подростков в четверти выстрела от возвышения. Спрыгнул с этого самого возвышения. Сел на коня.
Отряд тут же тронулся с места – и, действительно, возглавил его не клирик. Стало быть, Маллину сейчас надлежало радоваться, что он не потратил на отца как-его-там одну стрелу и две жизни: свою и Анэйи. Но Маллин, забыв радоваться, смотрел на то возвышение, теперь не перекрытое частоколом солдатских тел.
Никакой переносной трибуны: пришельцы были настроены по-деловому, лишним грузом себя не отягощали. Пень. Пень, оставшийся от одного из священных дубов, которому несколько лет назад выпал срок рухнуть.
Маллин знал, разумеется, об этом пне. Просто не подумал, не смог представить, что кто-либо из этих решится вот так встать на него.
И уж конечно не были вырезаны на комле того пня никакие руны. Прежде. Теперь – были какие-то.
И – выкрашены они чем-то алым. Чуть слишком ярким, чтоб это могло сойти за кровь.
По-деловому настроены пришельцы и решительно.	!

2

В Роще – нет тропинок.
Лесная деревня все же еще не Роща. В ней есть тропинки и тропы – а главное, в нее ведут и тропинки, и тропы, и даже почти дороги. Некоторые из них весьма заметны.
Впрочем, они ворвались в деревню без всяких тропок, напрямую. Задыхаясь от усталости, позабыв про все правила охотничьего бега, который оба так хорошо освоили и которым гордились.
Чуть ли не первым, на кого они наткнулись по пути, был Кузнец, с новой мотыгой в обнимку медитировавший на все том же участке поляны. Зрелище это – громадный мужик, в бородище до бровей, сосредоточенно отрабатывающий комбинацию «шаг–удар», одновременно стремясь попадать в ритм пения-шелеста ветровой арфы, да еще, по шевелению бороды видно, с натугой вспоминающий просветленные формулы… Да, при других обстоятельствах это зрелище было бы забавным.
Правда, при других обстоятельствах и Кузнец, нехорошо оживившись, прокричал бы им вслед что-то вроде: «Чего, значит, спешите, охотнички? Это, зайцы по пятам гонятся, значит?». Но сейчас и он почувствовал.
Не до него.
Наставник?! О да, именно наставник – как раз и дает поселянам наставления. Кажется, даже и не один он сейчас. Удача!
Или наоборот.
Именно ранг травяного плаща имел наставник. Имени его Маллину знать не полагалось. Теряются на этой стадии прежние имена, данные в мире замков, храмов и деревень – а новое друидическое имя-прозвание еще не вызрело окончательно.
Прервав наставления, молча смотрел он на подбегающих охотников. Маллин и Анэйя тоже без слов, еще на бегу, ощутили свою неубедительность, даже неуместность: запыхавшиеся, в изорванной ветками одежде – и сами этими ветками на бегу исхлестаны в кровь… Да еще – кровь оленья, так и не смытая, бурой коростой застыла на руках.
Оба одновременно попытались перейти на правильный бег и тут же чуть не рухнули от этой попытки.
Что ж. И зверь лесной, с хода которого этот охотничий бег «срисован», тоже порой идет в загонном, запальном темпе, растрачивая силы на последний рывок.
– Стражники?! – испуганно охнул кто-то из поселян. Ему подавать голос первым – уж ни в какой шлем, но…
Разными путями приходил люд в деревню при Роще, под ее, Рощи, защиту. Но, как правило, приходящие не по своей охоте оставляют родные места. И нет им возврата.
Слово было произнесено. И те, кто слышал его – а слышали ВСЕ – затаили дыхание. Никто, впрочем, больше не решился подать голос в присутствии посвященного друида.
– Солдаты! – ответил Маллин, тоже нарушив ритуал: первой сообщить о случившемся должна была Анэйя, она провела в Роще дольший срок.
– Солдаты?
– Солдаты…
– Солдаты!
Многоголосье. И – многострунный шелест, сейчас подобный стону: порыв ветра, неожиданно резкий для гущи леса, прокатился шквальной волной, сотрясая арфы.
Лишь друид-наставник сейчас сохранял молчание. И, глядя на него, постепенно начали умолкать остальные – все, включая ветровые арфы.
Говорила теперь лишь Анэйя. Ей уже удалось успокоить дыхание, и ритуал обращения ученика к наставнику она соблюла полностью. Слушая ее, обитатели деревни примолкли окончательно.
Анэйя ничего не знала о малых драконах южной породы: ей, наверно, виделись иные образы. Но крестьяне, тоже не видавшие хищных ящеров, меру опасности смогли оценить вполне.
Наставник – молчал. И трое других, все – «травяные плащи», молчали тоже.
Неожиданно длинную речь вдруг произнес Кузнец, хотя уж ему-то лезть сейчас с советами – совсем «по-перед гморка в норку». Суть этой его речи, состоявшей в основном из «значит», сводилась к тому, что это, значит, солдаты – дело серьезное и, значит, встретить их тоже надо серьезно: у него, Кузнеца, это самое, шурин в солдатах служил и, стало быть, рассказывал. То есть надо прямо сейчас мужикам взять, значит, что в деревне может сойти за оружие – ну хоть мотыги эти, тьфу! – и попрятаться со всем этим в чаще вон там и во-он там, рядом с основными тропами. Чтобы, значит, после того, как будут применены оборонные чары… ну, магия… Ну, это, как оно по-друидически… В общем, чтобы тех солдат, которые под чары не подпадут – чтобы, значит, их это самое.
А баб с пацанвой, стало быть, на это время – куда подальше. Дозволительно – в Рощу, во Внутренний Круг, к священному источнику поближе; нет – так хоть поглубже в лес. Значит.
Наставник по-прежнему молчал. Именно ПО-ПРЕЖНЕМУ он молчал: так же, как в миг, когда, прервав наставления, выжидательно взглянул на подбегающих охотников.
Маллин вдруг с удивившим его самого отчаяньем осознал: наставнику не увиделось, сколь упорен и целеустремлен варан-ящер, медлительной трусцой бегущий в атаку.
Может, и увиделось бы, если б оскверненный пень он видел сам, не сквозь пелену сбивчивого рассказа. Вот так: он, Маллин, во всем виноват.
Но все здесь ждали слова наставника. И наставник заговорил.
– Они не посмеют, – спокойно сказал он.
Вот только это он и сказал. А трое в зеленых плащах (совсем иного оттенка, чем у Маллина) не сказали ничего вовсе. Лишь согласно кивнули головами – и движение это, равно как и слова наставника, вдруг попало в такт шелестящему вскрику ветровых арф, вновь хором подавших голос.
И эта воля Рощи, выраженная столь недвусмысленно, как-то разом успокоила многих, даже тех, кто особенно оробел при вести о солдатах. В самом деле – не решатся! Не для того здешний люд в свое время бросал все, что было у него, не для того шел к Священной Роще сквозь опасности пути, сквозь собственный тогда полустрах перед друидами, не для того терпел тутошние несуразицы, чтобы И ЗДЕСЬ кто-то решился потревожить его.
Не. Для. Того.
И все же мгновенная неуверенность будто повисла в воздухе. Смахивая ее, как ничтожную преграду – скажем, паутинную нить, преградившую тропу (да, Эпихелес поступает иначе, но – не всем быть такими, как он!), – наставник сделал какой-то жест… Видимо, он продолжал наставление, прерванное двумя глупыми, непросветленными учениками, чьи одежды – в неприглядных лохмотьях, лица – в поту и крови, а руки тоже от крови не отмыты…
И, не завершив движение, он… Нет, не упал. Медленно опустился наземь, сохраняя контроль над телом.
Тяжелая стрела, ударившая ему в основание правого плеча, выбила руку из сустава.

* * *

Вовсе не обязан варан-ящер бежать в атаку медлительной трусцой: на рывке он развивает изрядную скорость. Этот же ящер вдобавок был многотел; имелись у него зубы дальнего боя – стрелки, и когти быстрого хвата – конница. Благородное же высокостволье леса-при-Роще, почти лишенного дикой поросли, очень на руку было и тем, и другим.

* * *

Следующие мгновенья потонули в воплях, бестолковых и смертельных метаниях, роковой суете. Маллину, правда, было как-то не до того. Он все же был еще недостаточно опытным лучником, чтобы стрелять, вопить и метаться одновременно – поэтому суетой пришлось пожертвовать.

* * *

Позже рассказывали: в миг, когда пролилась первая кровь, ветровые арфы, все разом, издали будто предсмертный стон – и умолкли. Тоже все разом, одновременно.
Навсегда.
Совершенно неоткуда узнать, правда ли это.

* * *

Железным ручьем струился варан-ящер сквозь лес, пытавшихся сопротивляться – когтил и терзал зубами, а не оказывавших сопротивления – бил хвостом, теснил изгибами тела, сгоняя к центру деревни. Впрочем, и с ними по-разному бывало.

* * *

Многие попадали вокруг, но Маллин сейчас видел только наставника. Медленно, сосредоточив на этом движении все свое естество, он тащил из раны тяжкую арбалетную стрелу. Ни боли не было на его лице, ни ярости. Страха не было тем более. А через поляну – казалось, все прямо на него – уже скакали трое конных латников, загодя обнажив мечи.
Маллин успел выстрелить по всем троим, но не задержал их даже на миг. А вот времени понять, промазал он, не пробил броню или все же легко ранил кого-то, у него уже не осталось.
С предельно отрешенным лицом наставник, наконец, совладал со стрелой. Тускло блеснул ее обагренный наконечник – и одновременно был блеск меча в руке ближайшего из всадников: тот, проскакав мимо, с небрежной краткостью махнул клинком. И даже не обернулся глянуть на дело рук своих.
Дальше поскакал. На Маллина.
Именно он – на него: двое других в стороны отвернули.
Он, этот всадник – рыцарь из маловладетельных: взгляд вдруг выхватил на щите личный значок (не герб), герб же был – Великого Герцогства.
Его, Маллина, это герб.
Вовсе не важно это сейчас.
Теперь времени оставалось на два выстрела, быстрых. После первого – удалось увидеть – хрустко брызнуло от кирасы во все стороны обломками древка и острия: нет, не берется из такого лука, такой стрелой латный доспех.
Второй выстрел. Последний.
Не глядя, ощупью Маллин взял за меченый зарубкой хвостовик драгоценную стрелу со стальным наконечником, одну из немногих в колчане (требовательны Старшие…). Вдох. Полувыдох.
Сейчас надлежало убить или быть убитым.
А вот и не надлежало: прежде, чем роковая для одного из них стрела сорвалась с тетивы, в рыцаря ударил огненный шар, яркостью равный молнии. Ударил – и разлетелся россыпью жарких брызг.
Не было видно, чтоб маловладетельный тем попаданием оказался убит: наоборот – он вполне живым движением резко натянул повод, стремясь смирить испуг лошади. Но лошадь все же решила, что шутки зашли слишком далеко – и галопом унесла сопротивляющегося всадника прочь от места, где творятся такие дела.
Маллин с запозданием сообразил, что шар этот – тоже всего лишь стрела. И что один раз, только один раз, он прежде видел такую стрелу в действии.
Отыскивать взглядом Анэйю ему не пришлось: он, оказывается, все это время знал, где она. Да – это с ее стороны прилетела та стрела. Но теперь девушка больше не стреляет: что-то кричит ему, машет рукой. Что?!
Туго всплеснул воздух – слева, справа, сверху. Маллин успел понять, что это стреляют по нему, покамест промахиваясь – но еще прежде, чем у него вышло отскочить, кто-то мощным толчком выпихнул его из простреливаемой зоны. Совершенно нет нужды знать, кто это был.
Два тела в изумрудно-зеленых плащах лежали там же, где упал наставник: видимо, арбалетчики сразили их всех первым залпом, заранее выцелив. Последнего друида Маллин внезапно ощутил рядом с собой; лук был у него в руке, и бил он по тем стрелкам, которые только что метили в Маллина, а теперь – в них обоих.
Двое из них успели перезарядить арбалеты и выстрелили снова, но кустовая поросль на пути их стрел вдруг шумно качнулась, словно от порыва бури, и – сбила летящее сквозь нее. В ответ дважды разрядил свой лук друид, прямо через это мельтешение ветвей; его-то стрелы прошли сквозь него, как сквозь пустоту.
Нашли свою цель. Обе.
Может, и не имел он еще права голоса в Круге Рощи, но стрелял хорошо.
Потом был какой-то провал. Долгий.
Что-то невыразимо мерзкое и страшное произошло тогда. И тоже совсем не нужно, даже просто нельзя вспоминать сейчас об этом. Снова начал помнить себя Маллин уже по другую сторону того рубежа, что недавно был Внутренним Кругом. Хоронясь меж поваленных деревьев, он раз за разом стрелял в перебегавших через открытое пространство пехотинцев – щитоносных, в полудоспехах. Трижды у него это получалось безрезультатно, а четвертый, в которого он прицелился особо тщательно, вдруг на бегу быстро наклонился вперед, выплюнул длинную струйку крови. И, подобно наставнику, не рухнул, а словно бы лег, еще и делая такие движения, вроде как устраивался поудобней.
Привычка убивать у Маллина пока не выработалась. Он даже отстраненно как бы порадовался: хорошо, мол, что это сегодня удается делать на расстоянии, не вплотную. Ну, совсем отстраненно и коротко порадовался – иначе не успевал.
Продолжал стрелять, как по мишеням.
Следующего пехотинца свалил первым же выстрелом. Зато потом бесплодно извел четыре стрелы подряд, в том числе предпоследнюю со стальным жалом. О, Враг – ну никакой стрелой даже солдатский доспех впрямую не пробить, нет в Маллине или в его луке должной силы.
У друида лук не мощнее, и сам он телом, видимо, не крепче Маллина: легок и малоросл, почти мальчишеского сложения. И он, травяной плащ, тоже бьет когда успешно, а когда нет.
У него-то наверняка все стрельные жала – из священного камня…
Перед укрывшимися в зелени солдатами вдруг театральным занавесом распахнулся подлесок, поник до земли. И лучные стрелы, проворно метнувшись сквозь открывшуюся сцену, причинили актерам очередную обиду.
Но сейчас они ринутся в новую атаку. Их бы пугнуть… Пугнуть бы их!
– Ну же! – это он крикнул Анэйе: снова откуда-то знал, где она сейчас. А была она за соседней купой деревьев – там, где друид и еще кто-то.
Девушка бросила на него яростный взгляд, как ударом ожгла. Она как раз и готовила то, к чему ее «младший брат», только сейчас задумавшись, решил вдруг призвать.
Впервые Маллин увидел, КАК это делается. Вовсе не от слова, не от взгляда или мановения руки воспламеняется пучок волокон: его надо поджечь… а огниво, в ошибающихся от спешки руках, дает осечку за осечкой… Вдруг – снопом ударили искры, и волокна занялись разом, яростно и радостно. СЛИШКОМ яростно и радостно, они успели прогореть до стрельного древка прежде, чем было договорено заклинание, мастерски-краткое, но все же не мгновенное. И – опять возня с огнивом, с новой стрелой – как бы не последней из огненосных…
За это время солдаты как раз созрели для пробной атаки, но их остановили. Маллин, друид и еще кто-то.
Это – в последний раз. Лучники исчерпали свои боевые запасы почти досуха.
Арбалетчики же били в них, не заботясь о боеприпасах. У арбалетчиков-то вообще была одна забота – чтоб попасть…
И они порой попадали.
Наконец, взвилась горящая стрела, на лету преображаясь в молнию-шар – но ударила уже в сомкнутую стену щитов, на каждом из которых блестел антимагический амулет. И, при всей своей огненосной мощи, ударила она с силой не большей, чем стрела обычная …
Все же эффект был, какой-никакой. Пехотинцы шарахнулись так, что это отдалило падение Рощи, пожалуй, мгновений на дюжину.
Ну, и пара солдатских щитов серьезно обуглилась.
Где же те могучие чары, о которых говорил Кузнец, которые веками хранили Рощу? Вот именно там они: в Роще.
…Потом Маллин бежал сквозь лес, временами поворачиваясь, будто в готовности отстреливаться – фактически уже нечем было, но преследователям излишне об этом знать. Снова он чувствовал, где друид, чье имя ему неизвестно, где Анэйя – а больше почти никого чувствовать и не приходилось.
Во время этого бега вдруг, на миг, но с пронзительной четкостью, он увидел околицу лесной деревни: тот ее край, где рос священный дуб, последний перед Рощей. Толпой стояли у его подножья деревенские жители; кое-кто лежал – но большей частью стояли, понурясь, покорно… и кое у кого были связаны руки… а кое-кто – висел на ветвях этого дуба…
Стоявшие же (кроме двоих: эти, хоть и связанные, продолжали спор друг с другом) – внимали словам, которые произносил перед ними отец как-его-там, замковый клирик.
Совсем не замковый клирик он сейчас: свежие нашивки субиерарха видны на рукаве его рясы.
Даже что-то из слов вдруг услышалось, обрывком долетело на порыве ветра. Об исполнении податей, несении воинской службы и об уплате налогов, причем первые три года – в двойном размере.
Маллин вдруг понял, что такого на бегу не различишь. Действительно: он больше не бежал. Стоял, всматриваясь, вслушиваясь. И лук с предпоследней стрелой на тетиве был у него в руках.
А вокруг дуба уже суетились какие-то люди не солдатского вида. И вот он уже горит, дуб, вместе с висящими на нем: вверх от комеля многоструйным фонтаном ударило пламя, поползло по ветвям…
Не сотворится такое без магии. Эх! При клирике-то…
Клирика этого он мог снять в любой миг, без промаха. И командира отряда – маловладетельного рыцаря с гербом Маллина на слегка опаленном щите – тоже. Вот так: и расстояние великовато, и угол не очень удобный, а – мог. Каждую щель в доспехах видел, каждое их слабое место.
Две стрелы оставалось у него – и две смерти кричали с их кремневых остроконечий.
Маллин не выстрелил. Не потому, что эти стрелы были сейчас на вес Серебра. Просто подумалось, что при любом исходе его выстрел слишком дорого обойдется тем, кто, угрюмо потупясь, стояли сейчас вокруг горящего дуба.
Сзади – хруст ветвей.
Совсем не мог Маллин позволить себе этих раздумий, да и вообще этой остановки. Ведь преследователи – пятеро их – никуда не делись, просто приотстали слегка.
И поздно пугать их угрозой выстрела.
Развернувшись, Маллин с пользой истратил одну стрелу. Но четверо, и вправду не убоявшись перестрелки, разом взметнули арбалеты к плечу.
Маллин прыгнул в сторону, перекатился по земле, снова вскочил – плащ мешал ему, и он, оборвав горловую застежку, сбросил его, комом швырнул прочь… Как оказалось – удачно: раскрывшись в полете, плащ повис на каком-то древесном обломке, обозначив человекоподобный силуэт. Тут же три стрелы ударили в него.
Четвертый стрелок не обманулся. Он спокойно повел арбалетом, отслеживая движение – но и его стрела ударила мимо: кто-то (кажется, тот же, что и в прошлый раз) в прыжке схватил Маллина в охапку и вместе с ним кувыркнулся в заросли.
А миг спустя стена кустов вдруг мощно заколыхалась, став преградой между ними и арбалетчиками, перезаряжающими оружие.
Друид. Пустой колчан висел через его плечо, бесполезный же лук он отбросил; стоял, обе ладони простерев к гулко колышущимся кустам.
Держал стену. Из конца в конец гнал по ней упругую волну колебаний.
Маллин только сейчас ощутил, что много их по эту сторону стены, не только друид, он и тот, кто спас его от арбалетного залпа. Выходит, не всех жителей лесной деревни облава согнала к подножью дуба.
И все, кто здесь, – бегут сейчас. В глубь леса, прочь от Рощи. Даже тот, кто спас Маллина, кажется, тоже бежит. Все.
Кроме друида, чье имя неизвестно.
Маллин тоже рад был бы бежать – но, к сожалению, не мог: у него еще одна стрела оставалась.
Звенящей волной колебался подлесок, хлопьями пены дрожал, рвался с него гребень листвы. И, словно боевые ладьи сквозь прибрежную волну, напролом прорвались сквозь него всадники. Пятеро.
Все – почти так, как прежде, как в начале боя-облавы: двое сразу забрали в сторону, углядев там для себя какую-то цель, а трое…
Нет, совсем не так, как прежде. Вдруг древка их копий словно прыснули во все стороны буйной зеленью побегов, с немыслимой скоростью превратившись в подобье лохматых ветвей. Но все трое, будто ожидали этого, разом отбросили ставшие бесполезными копья и рванули из ножен мечи-эндары.
Все равно – не как прежде.
Путь одного из конных проходил под кроной разлапистого дерева – и оттуда, с высоты четырех ростов, на шлем ему обрушился внезапно обломившийся сухой сук. И латнику отнюдь не показалось, что этого мало.
В другого ударила стрела. Маллин целил в глазную прорезь забрала (запретно!! Ну – не турнир…) – попал. Попал и свалил с коня.
Третий всадник…
Он тоже проскакал под могучими ветвями какого-то дерева – но среди них не было усохших. Маллин все же ждал, что одна из этих ветвей рухнет вниз или, может, все дерево обрушится. Однако, видимо, не было у друида власти – или права – сотворить такое с живым.
Гибко распрямились, ожили на пути у конного полуусохшие плети какой-то лесной поросли – но они ему преградой не стали. Вообще.
И третий всадник, доскакав до друида – имя его так и останется неведомо – легко, будто играючи, взмахнул мечом.
А потом – вот это уж точно как прежде – поскакал дальше. На Маллина.
Блеск солнца на лезвии.
Причудливое кружево лесных теней.
Мама.
Маллин все же успел и сумел уклониться. Но когда он проделывал это вновь – одновременно пытаясь нащупать рукоятку метательного ножа – запнулся о лежащий стволик, упал.
В двух шагах от него всадник разворачивал коня.
И в третий раз за сегодня кто-то немереной силы рывком выдернул Маллина из-под смерти. А потом этот кто-то – оказавшийся Кузнецом – подхватил с земли тот самый стволик и с боевым кличем «Значит, это!» обрушил его на конного латника, вдруг идеально соблюдя комбинацию «шаг–удар».

* * *

А еще потом они вновь бежали. Оба.
Недолго.
То есть это Маллин бежал недолго. Но когда он вдруг остановился – то даже не бросил взгляд, придержал ли бег еще хоть кто-то, кроме него.
Анэйя!
Как и прежде, он знал, где она находится. Знал…
Двое всадников, сразу отвернувшие в сторону, потому что углядели там какую-то цель… Отжимая, гоня ее назад – к поникшему, потерявшему упругость живой стены кустарнику, к тем четырем пехотинцам…
Совсем не четверо пехотинцев уже там. И всадников – уже там не двое сейчас.
Толпа.
До метательного ножа Маллин не успел дотянуться тогда – но теперь он его выхватил. И с этим ножом он бросился назад.
И тут его снова обхватил кто-то, облапил со спины медвежьей хваткой, в которой отсутствовала враждебность. Потащил прочь, как ношу.
Обезоруживать этот кто-то не умел или не придавал значения такой мелочи. И у Маллина как раз получалось достать его ножевым клинком. Он даже замахнулся.
Но Кузнец прихватил Маллина так, что не в руку и не в плечо получалось его достать, а – в горло. И Маллин не завершил движения.		!

III. Время решений

1

Дневник Наблюдателя

Вынужден на время прервать наблюдение. Меня зовут.
Вопрос: зовут ли?
Призывают. Обращаются. Молятся.
Вопрос: меня ли?
Все крайне неконкретно, расплывчато, даже не получается послать ответный импульс. Сосредоточение дает лишь возможность установить, что обращающийся находится по эту сторону Перевала (мяу!). Плюс какие-то смутные образы, вероятно, относящиеся к местным мифологическим сущностям. То ли обращение идет все-таки ко мне, но очень слабо, то ли оно просто задевает и меня в том числе, ибо титул, который у меня здесь оказался, обычно употребляется вместе с целым рядом других. Попробуем найти объект через узловые точки.
Это была хорошая идея – установить Столбы. Смотреть глазами изображения значительно менее энергоемко, чем самому определять точку. Правда, несколько ослабевает быстродействие…
Большинство Столбов не активны. Даже эффект в виде вспыхивающих глаз остается незамеченным. Где-то перед Столбом кого-то казнят, где-то идет оргия, а один Столб, кажется, подвергается… подвергается разрушению. Стоп!
Здесь? Нет, не здесь. А впрочем, здесь тоже что-то.
Это достаточно далеко от столицы. Регион мне незнаком.
Столб стоит на перекрестке дорог. Его с неохотой рубят крестьяне под присмотром облаченного в броню человека средних лет. Видимо, это какой-то мелкий лорд-владетель. Впрочем, сейчас они уже не рубят, а, переглядываясь, указывают на мое изображение – судя по всему, интенсивность внимания как-то отражается на внешнем облике Идола.
– А, фокусы все это, магия дешевая! А ну, давайте, рубите! (Далее следует не совсем понятное мне выражение, смысл которого, возможно, связан с правом первой ночи.)
Несмотря на наличие доспехов, владетель совсем не экранирован: линии его энергетической сети словно выписаны поверх его сути яркими мазками. Посмотрим…
Смотреть, к сожалению, особенно нечего. Добро бы достопочтенному лорду не нравился я или хотя бы мой Идол. Нет. Не нравится ему то, что кто-то посмел установить Столб с Идолом в его, лорда, владениях.
– Подумаешь, Демон! Я вас еще раз спрашиваю, ублюдки вонючие: кого вы должны бояться больше – Демона или меня?
Да, печально. Придется активироваться.
Я делаю это медленно и как бы нехотя – так, как потягивается моя малая форма:
– Мяа-ау?!
Реакция объекта оказалась несколько странной. Воспринятая им картинка мгновенно сопровождается выводом из организма шлаковых отходов жизнедеятельности. Правда, на осознанную контратаку, построенную на запахе, это непохоже.
Крестьян вокруг уже нет. А в сознании объекта примерно такая же пустота, которую я неоднократно наблюдал у носителей данного Мира в подобных случаях.
Мое же действие, вписавшееся в понятие, которое Хардыд называет «предметным уроком», может считаться законченным – и я сворачиваю свою эманацию, оставляя Столб Столбом. Конечно, Хардыд их специально ставил для того, чтобы их рубили. Пусть рубят, но потом. Сейчас время для этого еще не пришло.
Все же интересно бы выяснить, кто меня звал? Впервые!
Если это серьезно – узнаю. Потому что будет повтор. И, скорее всего, на более высоком уровне интенсивности.
Как-то соотнесется с этими, призывающими, мой Герой, когда он войдет в полную силу?
Сила. Власть. Или – Мощь. Или другое значение.
Какое из них предпочесть? И какое предпочтет он?
Поток.
Способности (пока – зачаточные) к управлению ментальной энергией тоже могут восприниматься как Сила. Впрочем, с учетом законов предопределения большая Сила является скорее ограничением. При такой расстановке акцентов, пожалуй, Герою придется потратить больше времени на то, чтобы овладеть Силой. Включая и противостояние ей.
Поток.
Я Сосредотачиваюсь – и в сети сюжетного развития возникает несколько новых линий. Правда, не все они по-настоящему новы: часть гармонично выросла из старых боковых ответвлений.
Кто скажет, что это – недостаток? Не я.
Тролль и Темное Солнце этого тоже не утверждают.
Сделав перерыв на новую серию упражнений с Каато, дожидаюсь захода светила. Так и не выяснилось, нравится ли это зрелище моей первосущности или же дело в том, что животное, используемое мною в качестве базы для плотной формы, является ночным хищником.
Я смотрю на закат до тех пор, пока небо не приобретает свой истинный цвет. Можно подводить итоги дня.
И с каждой осознанной мыслью текст запечатлевается.
Интересно, что Хардыд придумает завтра?
Поправка. Вынужден прямо сейчас концентрировать наблюдение: кое-что он придумал уже сегодня.
Поправка к поправке: это придумал не он.

- - - - -

2

Им нечего было бояться, здесь и теперь. Однако, чем гуще, чернильнее становились сумерки, тем больше у всех обнаруживался… ну, не страх, что вы, а этакая нервозность. То есть у всех, кроме пленников.
И когда при последнем свете – уже почти в полную силу вошла ночь – вдруг увиделся впереди выход к Большому тракту, все разом перевели дух. Конечно, украдкой – но с облегчением.
Опять же кроме пленников.
И вправду все-таки странная тварь человек. Уж будь тут что-то столь опасное, чтоб хватило НА НИХ – так эта угроза не могла отпасть с выходом к тракту. Лес вокруг него тот же, что и вокруг немощеных тропок.
Вот именно. Лес. А Рощи нет в округе. Вообще нет.
Прямо на тракте отряд успокоенно остановился. Может, и был приказ о «наискорейшем прибытии» (даже наверняка был), но все, до старших командиров, как-то поняли друг друга. Тем более, что «церберов Порядка» сейчас при войске не осталось. Ну, почти.
Всегда бы так…
Слов нет: без церберов они, пожалуй, до сих пор куковали бы перед твердыней Внутреннего Круга. А все-таки…
М-да. Ну как такое объяснишь?
Вот, скажем, так: Свершительница Обряда все время была в том самом одеянии, в коем она и свершала Обряд (черный шипастый ошейник с аккуратным обрывком цепи на нем – есть, есть у нее Хозяин! – черные шипастые же сапоги, черный плащ и… и все. Ну разве что черная татуировка чуть ли не на все тело, изображающая, кажется, трехглавого кота). А солдаты, как всем ведомо, в святые не нанимались. Однако никто и помыслить не мог, чтобы бросить на нее хоть взгляд как… ну, как на женщину в таком наряде.
Особенно после того, как был свершен Обряд.
– Как думаешь: кровь… Ну, это… Ну, человечья была – или как?
Уже горели по обочинам тракта походные костры, утробно булькали на них котелки с варевом и велись вокруг них разговоры.
– Ну, не думаю. Но молчу!
– А-а, ну-ну. Ну, так я тоже помолчу, наверно…
И было сделано, как сказано. И было это в самый раз: именно сейчас прозвенели по брусчатке подковы.
Старший из церберов, правда, остался при том новом владении, в которое теперь превращалась бывшая Роща. Но был еще и младший. И подручные при нем.
Прямым (а хоть и кривым-ветвистым!) начальством они для солдат вовсе не были, и как с ними себя вести – о том устав молчал, точно доблестный эльф под гоблинским доносом. Но что-то у солдат, собравшихся вокруг костра, не вышло поступить иначе, чем встать и отдать приветствие именно как старшему начальству.
Даже вида не подал младший цербер, что замечает это. И свита при нем – тоже. Лишь кто-то осклабился не по-хорошему: будто гморочьи резцы блеснули.
Конные уже удалились, а разговор все не вязался. И костер, кажется, трещал как-то не так, словно один только чад давая, не тепло; и похлебка бурлила совсем уж не аппетитно…
Кто-то потянулся было поправить дрова – и неловким движением вдруг выплеснул в огонь чуть ли не треть варева. Тут и вправду появился повод для возмущения, но лишь один из солдат вяло ругнулся, причем даже вроде бы не по адресу виновного.
– Он мне еще рассказывает! – саркастически подал голос виновный.
И снова все замолчали, может, вправду при этом не думая. Но – вспоминая.
…Было так: пылью рассыпался внешний круг обороны, ибо магия запутанных тропок, живые чащи и хляби земные, даже звериная стража – на одиночек это, на разбойничью шайку, в крайнем случае – на отряд. Не на войско.
И бой перед самой Рощей, на ближней ее округе, тоже был удачен. Настолько, что даже остатки страха истаяли в предвкушении близкой победы. Ярок и жарок ее накал.
А потом…
Да, так бывает: чуть ослабнет накал, ну вот самую малость – и вновь нарождается истаявшее, выпадает звездчатыми кристаллами, неподатливо-вязким делая расплав.
Только сейчас увиделось то, что раньше было известно лишь по рассказам, от бывальщин до небылиц. Колоннада деревьев-исполинов: не только дубы – яблони, ольха, орешник… Древние, изначальные. Как драконьи тела – в наростах, оплывах, чешуйчатой сети трещин их плоть.
Такова она, Роща. Таков ее Внутренний Круг снаружи. Не стена, не частокол – колоннада.
И струится, дрожит меж колоннами стволов воздух, будто при жаре. А ведь не такая уж жара.
И видно: встали у комелей колоннады людские фигуры, старчески длиннобородые, но с древесно прямой осанкой. Не травяные, а под цвет древесной коры, желудевой кожуры, ореховой скорлупы плащи на их плечах. И изумрудно-золотистый свет, тоже дрожа, будто в знойном мареве, льется откуда-то из-за их спин, из глубины Рощи.
Все же древесный круг – не стена. Без команды, вразброс, но точно – менее сотни шагов, где ж тут быть промаху – полетели стрелы.
И непонятно куда делись они. Во всяком случае, не упал никто из друидов, да и какие-то разномастные людишки, мелькавшие в Роще позади них, не попадали, даже не пригнулись.
А ведь острие каждой стрелы было антимагически помечено, и сквозь обычный заслон должно пройти на раз…
Отставить панику. Отставить!
Сержанты сорвали голос, выкрикивая распоряжения. Следующий обстрел хлестнул Рощу уже залпом, прицельно и спокойно. То есть совсем спокойно не вышло, но все же.
Теперь удалось разглядеть, куда делись стрелы. После залпа стволы деревьев на уровне человеческого роста будто поросли оперенной щетиной – но опять никто не упал.
Второй залп – и только что гуще защетинился периметр круга. Кажется, некоторые древки вдруг зазеленели, как если б их оперение сменилось листвой… Кажется, даже многие… Кажется, уже и не кажется это. Свежая поросль опоясала подножье древних стволов, почти скрыв прильнувшие к ним фигуры.
Тогда – колоннада не стена – и не частокол – в промежутки меж древесных исполинов рванулась конница. Но лишь очень немногим всадникам удалось доскакать до границ Рощи и пожалеть об этом. Большей частью с ними приключились неприятности шагов за 'дцать: под кем лошадь забесилась, у кого лопнула подпруга, у кого – ремень стремени. Тех же немногих, кто избежал этого…
Их, как стрелы, повело прямо в драконотелые стволы деревьев, каждого – в свой. На полном скаку. Ну, иные все же смогли малость сдержать разгон, но и только.

* * *

Грянул варан-ящер на добычу – и отпрянул. Бросился вновь – и опять был отброшен, всей силой своего же натиска.
…И вдруг оказался двухголовым: одна голова, оглушенная, поникла – а над телом вознеслась вторая. И, как жадные пасти, пили оба зрачка зеленого сияния сквозь просветы меж деревьев Круга.

* * *

Сержанты снова орали «Отставить панику!», но голоса их сделались заполошны. Субиерарх, под прикрытием двух щитоносцев, отважно стоял на всхолмье в молитвенной позе, начальник конницы, безо всякого прикрытия, скакал перед оробевшими рядами, грозя и призывая, однако накал был уже сбит едва ли не полностью. Совсем бы худо, вылети сейчас из Рощи ответная стая стрел. Но, видно, барьер был непроницаем на обе стороны.
Что именно в эти мгновенья поднялась вторая голова – это осознали уже потом. И все-таки, когда старший из «церберов Порядка» вышел вперед, за него многие зацепились взглядами.
Слишком спокойно он шел. Уверенно.
Вразвалочку.
И был он не один.
Подойдя к клирику, командир церберов положил ему руку на плечо и сказал несколько абсолютно немыслимых слов еще более немыслимым тоном. Чуть ли не «Ну-ка, подвинься, касатик!». В точности это все-таки разобрать не удалось: вопли, топот и прочие проявления еще не отставленной паники.
Самое интересное, что клирик тут же повиновался этой просьбе-требованию (субиерарх! В молитвенной позе!! Пред лицом сил Зла!!!). То есть молитву – вместе с позой – он не прервал, но действительно подвинулся и моментально стал как-то тише и словно бы даже меньше ростом.
Четверо помощников цербера, пошатываясь от натуги, тут же установили на освободившейся верхушке холмика огромный котел, внутри которого липко колыхалось багряное. Свершительница Обряда стояла рядом. Она уже сбросила плащ, оставшись лишь в ошейнике и татуировке.
А когда Свершительница до локтя опустила руки в чан, а потом, с первыми словами СВОЕЙ молитвы, вознесла их к небу – всем сначала показалось, что надела она еще и кроваво-алые перчатки, длинные, как раз до локтей. Иллюзия эта длилась недолго и развеялась, едва лишь первые капли багрянца упали с рук на траву и на ее тело.
Трудно сказать, исчез ли тогда ужас. Но остолбенением он уж точно сменился. И, остолбенев, смотрело войско на творимый Обряд. Смотрело и слушало.
Однако изумрудно-золотое мерцание в промежутках древесных колонн не угасло. Более того: солнце – оно, если отсюда смотреть в сторону Рощи, всходило как раз за ней – именно в этот миг прошло точку Полностояния. И добавило к этому свету всплеск своего золота, залив им зелень крон.
Тут снова был момент вернуться испугу. Но опять же как раз в переломный миг сзади что-то скрежетнуло – и какой-то предмет с гулом пронесся в сторону Рощи.
Черту Круга он миновал на уровне верхних ветвей. Слегка задев – и сломав! – одну из них, ухнул внутрь, не остановленный барьером.
Тяжкий звук удара, как от падения наземь громоздкого бревна. Собственно, это оно и есть…
Не все церберы были заняты Обрядом. Часть из них, оказывается, установила позади рядов походную катапульту. И теперь споро излаживала ее вот уже ко второму выстрелу.
В ковше метателя снова лежал такой же обрубок бревна. Собственно, не обрубок: само по себе в свое время рухнуло это дерево, а потом годы и дожди перегрызли, иструхлявили его поверженный ствол. Вполне удобно лег в ковш этот кусок древесного трупа – большой, с двух–трех человек весом; и для метания вполне пригоден. Но человеческая рука ему форму не придавала.
Скрип. Гул. Удар.
Гул. Удар.
Удар.
На пятый раз тяжело-мягкого удара не было слышно. Вместо него рассыпчатым хлопком донесся далекий всплеск, словно от бревна, обрушившегося в воду.
Так и есть…
И сразу же обслуга катапульты обрела торжествующую стремительность. Торопливо покрикивая друг на друга и на все еще оторопелых солдат, с ближайшей повозки к метателю подкатили какой-то груз, обернутый в мешковину. Смрад от него шел неимоверный – но церберы, даже командир их, не сторонились, так что солдатам, выкрикнутым в помощь, тоже брезговать было не с руки.
Когда убрали ткань, кое-кого из них замутило. Прочие же юркнули назад, в привычную уже твердыню остолбенения. Хотя дивиться в общем-то нечему было.
Древесный обломок – он чист, не осквернен. Тем более рукой человеческой не обтесанный. Но это…
Ничего от «человеческой руки» не было в туше этого зверя. Даже не домашний он. Кажется, олень – но сейчас это разобрать трудно.
И, уж конечно, не от человеческой руки он пал: это должны были учесть. Но пал он давно.
Поскрипывание взводимого механизма.
Гул.
Всплеск.
И мгновенно – со всем что-то когда-то случается мгновенно – погасло сияние.

* * *

Вновь из-за поворота донесся звон подков и еще какой-то многоногий топот. Многолапый. Но не копытный при том.
От таких воспоминаний чуть ли не все разом схватились за оружие, хотя вообще-то могли бы и догадаться, кого несет к ним судьба. Не догадались – и когда на дороге появился смиренный отец Хопис, они выглядели весьма глупо.
При виде наведенных арбалетов одна из кошмарных собак Хописа ощерилась с вообще уже запредельной жутью. Однако хозяин не обратил внимания ни на них, ни на нее.
Этот клирик уж точно не был тут никому начальством. Однако солдаты торопливо повскакивали; сторонясь псов, сунулись под благословение. Отец Хопис благословил – но, кажется, тоже не обращая на это специального внимания.
Проехал мимо. И мимо двух ближайших клеток с пленными тоже проехал. А вот возле третьей остановился.
Тут же стало ясно, почему он так мимоходом, будто отмахиваясь, давал благословение – хотя вообще-то Мэт Хопис к таким вещам был внимателен, все знали.
Ведьма сидела, как каменная. Не дрогнула, не зажмурилась. И все равно было видно: взгляд жжет ее, будто пламя очищающего костра.
И псы его, не рыча и не бросаясь, окружили деревянную клеть; разверстые пасти их были подобны языкам пламени, а искры глаз их – раскаленным углям подобны.
Адская свора.
Нет, нельзя так говорить. Хотя один стражник, прежде служивший при Мэте Хописе, рассказывал: с каждым годом все страшнее и страшнее его собаки.
Отчего-то вдруг вспомнилось: тогда, на внешнем круге, он держал свору при себе, чтоб не сбивать натаску: на людей, на человечью магию были растравлены его псы. Впрочем, там ведь и вправду основная работа была стрелкам и копейщикам. Кстати, когда иной зверь не пер дуроломом, а таился в засаде – как раз и выказывала это свора, давала время изготовиться.
В любом случае внешний круг проблем не составил. Только под одним рыцарем медведь покалечил коня, да еще змеи, не подвластные испугу и трудноразличимые в траве, искусали двух лошадей и трех пехотинцев.
Между прочим, потом врачевал их наложением рук – кто? Вот именно. Отец Хопис, не субиерарх же…
А когда какой-то из зверей сунулся было к самому Хопису – свора еще на подходе так вызверилась, что тот порскнул прочь сквозь кусты с прытью, даже не позволившей различить, медведь он или вепрь.
Адские гончие.
Нет, нельзя так говорить, не такой клирик отец Хопис. Хотя вообще-то многие вздохнули с тайным облегчением, поняв, что судьба несет его не к ним, а мимо них: смирения в нем столько же, сколько в псах его. Но здесь, в этом лесу, благословение из его рук – хорошая вещь, кстати оно.
…Так и не сказав ни слова (он вообще не опускался до разговоров с пищей для костра), Мэт Хопис тронул каблуком коня. Услышалось, как звякнуло стремя, затем вновь дробно и часто прошелестел вслед всаднику многолапый топот его гончей свиты. Лишь тогда стало ясно, какая тишина только что висела в вечернем… да нет, уже ночном воздухе.
Только костер потрескивал: не очистительный – походный. Ему было все равно, ведьма рядом с ним, солдат, клирик ли…
– А на плащи так и не глянул, – прошептал кто-то.
– Может, не по рангу ему, – глубокомысленно заключил его сосед.
– Тихо, ты, борода два уха!
Эти плащи везли на отдельной телеге. Подсесть туда или хотя бы идти рядом охотников не находилось.
Четыре плаща травяного цвета, пробитых, окровавленных. И один, тоже зеленый, но другого оттенка. Тоже пробитый, но не окровавленный.
Его так и везли, вместе с тремя стрелами, пригвоздившими его к какой-то человекоподобной коряге. И вместе с этой корягой.
Даже дальше от него старались держаться, чем от травяных плащей.
…И еще раз остановил коня клирик, уже возле дальней клети. На ее обитателей он, не стремясь сохранить бесстрастность, глянул с удивлением, как на диковинных зверей.
А они на него никак не глянули. Они были очень заняты. Они продолжали спор. Когда захватывали их, вместе с прочими, в лесной деревне – спорили они; когда запихивали в клетку – спорили. Наверно, когда станут их сжигать – и тогда не оторвутся они от предмета своего спора.
А может, не станут их сжигать. Кажется, нет ясности, что с такими делать.
Возможно, именно по этой причине Хопис возле них надолго не задержался. На следующем шаге его конь, будто в воду, погрузился во тьму до колен; второй шаг – и тьма съела его по шею, а всадника до середины тела. На третьем всадник исчез совсем.
Свора же исчезла еще на первом шаге.
Только теперь один из солдат запоздало сунулся к клетке с ведьмой, надеясь увидеть в ее глазах боязнь того, что с ней станется. Он и сам понял: поздно спохватился. Даже если у ведьмы что и прорвалось на миг, когда клирик отвел от нее взгляд, – сейчас она смотрела с зеленой ненавистью, как рысь в капкане. Солдата аж шатнуло.
– Что, Валайн, – с усмешкой крикнул кто-то, сбивая заодно и собственный испуг. – Снова отнялось, да?
Любопытствовавший обернулся с яростью – но, как в стену, ударился о взрыв слитного хохота. Его опять чуть не шатнуло.
…Этот Валайн при штурме Рощи проявил себя хорошо, лучше многих – а замечен был вообще чуть ли не лучше всех. Разумеется, ему полагалось вознаграждение, но вот прямо сейчас, до прибытия в город, оно никак не могло поспеть. А все-таки полагалось. И он совершенно правильно рассудил, что небольшое нарушение приказа, можно сказать, зачтется в долю.
Да и приказ, надо сказать, странный (во всяком случае – сперва казался). Что значит – «в целости и неприкосновенности»? А вот, к примеру, если ведьму в ее клетке везут связанной, но совершенно раздетой – это как понимать? Ну да, конечно: любой предмет, любая ниточка даже могут быть талисманом, причем могущественным. Но надо же и о солдатах подумать!
К тому же костер – он все очистит, ему разницы нет…
Рассудив так, Валайн и сунулся в клетку, благо одну из ее стенок можно было, малость потрудившись, снаружи откинуть. И вот тут сразу выяснилось, что в приказе все-таки имелся определенный смысл.
Вылетел он наружу так, будто не в клеть, а в медвежью берлогу залез. Хорошо еще, он был рядом с повозкой не один – мигом навалились, со скрипом втиснули стенку на место, примотали мертвым узлом: вообще не развязать, уже в городе разрежут веревки. Вряд ли ведьма сумела бы бежать при любом раскладе, все же она связана, и путами не простыми. Но дознайся о случившемся начальство – разом Валайн мог утратить все, что приобрел во время штурма Рощи. Да и другим досталось бы. А, между прочим, Рощу брал не он один!
Об этом тоже все вспомнили разом – и разом же зябко поежились. Вот исчезают, растворяются в Нигде призрачные стены – беззвучно, но будто бы с раздирающим сознание громом… и в воздухе становится темно от стрел, снующих в обе стороны… и лошади, беснуясь, топчут клюкву тел – а пехотинцы, тяжко взмахивая лесорубными топорами, валят колонны древесных стволов, огромные, оплывшие, с диковинными наростами у комеля, очертания которых странно напоминают человечьи фигуры – и древесный сок, похожий на кровь, или кровь, сходная с древесным соком, густо брызжет из прорубов, окропляя лохмотья коры, секирные лезвия, ладони и лица…
…Валайн таки получил свою награду: даже в напрочь обезталисманенном состоянии ведьме сил хватило. У него, оказывается, отнялся дар речи. И еще кое-что отнялось тоже.
Речи он, правда, лишился совсем ненадолго. Вскоре уже громогласно высказывал все, что думает о ведьме и всех ее предках до двадцать девятого поколения, о своих сослуживцах, друидах, Роще и лесе-при-Роще; о дохлом олене; о Демоне и о Едином также; только что не о Бароне…
Вернулась ли к нему вторая из утраченных способностей, ему в походных условиях было не проверить. Разве что на ведьме – а это он уже пробовал.
Ее теперь, после этого, даже копьями сквозь решетку щекотать не рискнули – а ведь самое милое дело… Просто дразнить – и то побоялись. Так и сидела она всю дорогу, забившись в угол клетки и поджав колени к подбородку. Временами зыркала на кого-нибудь рысьими своими глазами – и тот поспешно слал «знак кольца» в ответ.
Так и встретила она взгляд Мэта Хописа.
На него, впрочем, колдовские гляделки не действовали. До нечестивого знака он тоже не опустился…
– Как, брат Валайн? Может, попробуешь снова – а?
Хохот.
Вовсе напрасно, выходит, Валайн сегодня проявлял доблесть и в проявлении этом попадался на глаза. Главной долей награды за такое обычно бывает чин сержанта – а вот теперь не бывать ему сержантом. В этом отряде – не бывать.
Снова хохот.
Стоп! А это, кажется… Да, это по другому поводу. И вообще в стороне. Какой-то возник там повод для развлечения.
Бродячие артисты.
Вот так, на ночь глядя?
А почему бы и нет. Мощеный тракт, и до города, в общем, недалеко.

* * *

Труппа была слабенькая. Один борец – но он не боролся, желающих не нашлось, а с гирями упражнения показывают все-таки в другой обстановке. Один жонглер. Какой-то чтец забавных историй, настолько неумелый, что смеялись в основном не над его историями, а над ним самим.
Остальные составляли комедию масок, которую уж точно разворачивают не на ночной дороге. Так что им оставалось клятвенно обещать всем желающим их слушать, что «завтра же отблагодарят господ солдат за гостеприимство». Ну, может, и правда: держали путь они в тот же город.
Особого гостеприимства им не оказали, но и не гнали прочь. У некоторых костров даже угостили.
Истомленные тела властно требовали отдыха, и вообще-то сейчас следовало, выставив, согласно уставу, часовых, всем остальным прямо-таки повалиться, где кто есть – и прийти в себя, если не разбудят, чуть ли не к середине дня, а если разбудят – то когда разбудят. Но души сегодняшними событиями были утомлены по-иному, им нужен особый отдых.
Костровое пламя, мерцая, отражалось в лезвиях ножей, которыми манипулировал жонглер: сначала трех, потом четырех… На пяти он сорвался, один нож сразу же улетел Враг весть куда. При новой попытке все пять ножей рассыпались в темноту, как монеты из прохудившегося кошеля.
Хохот. Молод жонглер и не постиг еще все тонкости своего ремесла.
Борец, наконец, нашел возможность отплатить за гостеприимство. Он ходил от костра к костру и поднимал всех желающих: по двое на одной руке или по пятеро в охапку, если умещались и если было столько у костра. Потом нацелился поднимать телеги, но ему не разрешили: это все-таки были не просто сами по себе телеги – то оружие на них, то все те же проклятые клетки… плащи с непонятно какой магией…
Хохот.
Кто-то уже состязался с одним из артистов в метании ножей (так что, профессиональный ножеметатель тоже есть у них? А, это все тот же жонглер: мала труппа и небогата). Проигрывал, но не слишком, не обидно.
Хохот!
Так, конечно, не бывает… а может, именно так и бывает после боя: некому здесь этого знать. Но даже сержанты к этому безумному, какому-то нереально-призрачному действу гораздо снисходительней, чем к виду нечищеных сапог. Кто знает, впрочем, проявило бы такую же снисходительность более высокое начальство. К счастью, его здесь нет сейчас.
Хохот. На сей раз какой-то неуверенный.
А вот он и вовсе смолк.
…Жонглер-ножеметатель стоял на обочине тракта, спиной к кустам. Только что он в очередной раз чуть-чуть обставил своего соперника и собрал из мишени ножи, свои и его. Но не мечет их повторно. И смотрит как-то не так.
Пожалуй, так смотрит глашатай, стоя на помосте перед взбудораженной толпой. Пока – лишь взгляд; пока ожидание. И отсутствие сомнений в том, что толпа, даже сквозь взбудораженность, вот-вот поймет, кто он таков и зачем он здесь.
Может, даже не глашатай. Пожалуй, так смотрит тот, от чьего имени обычно глашатаи говорят.
А слов произнесено не было. Потому что кто-то понял. И метнулся.
Казалось, все ножи прорезали черный воздух одновременно – а их теперь было больше, чем пять, хотя часть и вправду затерялась. Во всяком случае, последний из них уже был в полете, когда первый ужалил.
И еще была во тьме какая-то суета, несколько вскриков, несколько ударов… Остальная труппа, выходит, совсем не зря слонялась меж телегами и кострами. И не труппа это вовсе.
У того, который только что казался жонглером, уже в руках лук со вложенной стрелой. Кто подал? Ну, есть кто-то рядом с ним.
Он – бывший жонглер – и его лук смотрят как-то разом на всех. Недавно так же ножи в его руках смотрели. Долго так не продержаться, но покамест никому не охота быть первым. А если опять вспомнить о ножах – о том, как в полете они обгоняли друг друга, – то и вторым-третьим никому не охота быть.
И вдруг бывший жонглер, продолжая смотреть по-прежнему на всех сразу, остановил на ком-то взгляд. Нет, на чем-то.
И заговорил.
– Это мое, – вот что сказал он.
Кто-то из тех, что были с ним, подал «это», оказавшееся зеленым плащом. Тем самым, который тремя стрелами пробит. Человек, стоявший у бывшего жонглера за спиной, накинул ему этот плащ на плечи, застегнул шейную пряжку.
Не самому же ее застегивать, если в руках лук. Но все равно: выглядело это, будто облачение в герцогскую мантию.
Ничего бы им не помогло. Ни лук, ни ножи. Ни люди на ключевых местах. Ни даже внезапность. Даже при всем этом – очень уж неравный получался расклад.
Но этот плащ… И этот жест…
Да еще, пожалуй, недавний бой и недавняя жуть. И усталость; и прозрачная, призрачная нереальность этой ночи, когда все, прямо-таки все, будто во сне происходит. Это даже в первую очередь.
А поскольку все-таки никто не спал, то и часовые выставлены не были. Это тоже, конечно.
Уже несколько человек видятся темными силуэтами за спиной того, в зеленом плаще. И еще один кошкой проскользнул прямо меж солдатами. Отчего-то он в белой одежде.
Нет. Без одежды вообще. И не «он».
Ведьма. Уже с ножом в руке. Кажется, с тем самым, что еще вначале, пролетев мимо мишени, исчез Враг знает где.
Между прочим, раз они собираются здесь – стало быть, с ключевых позиций начинают… И раз так – то не пора ли… Ведь именно сейчас – впервые! – лучник, бросив короткий взгляд на ведьму, вдруг перестал видеть всех.
На миг. На четверть мига.

- - - - -

Дневник Наблюдателя

– Из задних рядов кто-то бросил нож, – произносит Хардыд, явно цитируя, – но промахнулся.

- - - - -

Из задних рядов кто-то метнул нож, и он не промахнулся, а попал, куда целил и куда надо – в левую сторону груди. Но лезвие, встретив на пути свободно висящее крыло плаща, утратило часть силы.
В грудь оно все-таки вонзилось. Не так и глубоко – но…
Ни звука. Ни движения. И прицел лучник держать не перестал, по-прежнему видя ВСЕХ. И по-прежнему никому не хочется быть первым, вторым и даже третьим.
Лишь борец, рычаще пробормотав что-то, двинулся прямо сквозь ряды, точно вепрь через болото, как осоку, разгребая в стороны оробевших солдат. Безошибочно определив метнувшего, сгреб его в охапку и хрустнул им, словно матерый кот – юным гморчонком.
Вспышка. Словно взрыв молнии-шара. Такого они не видели и при штурме Рощи: настолько же меньше тогда было, чем огненная стрела слабее хорошо сложенного костра.
…Когда все пришли в себя, костер, разом выплеснувший свою жаркую силу, рассыпался кольцом едва тлеющих угольков. И никого не было на тракте, кроме солдат.
Лишь в стороне, стоя возле разваленной клетки, двое «мыслящих инако» продолжали все тот же спор.		!

3

– Еще одну флягу.
– А не хватит тебе?
– На свои беру. Еще одну флягу.
– Смотри, вот скорежит тебя, как давеча… А с полной – и всех вас, пожалуй, скорежит.
– Не. Скоре. Жит. Нас. И меня. Еще одну фля. Гу. Полную!
Тэн, скорее всего, не был по-настоящему пьян: он до сих пор мог произносить довольно разумные слова и совершать не выходящие за пределы разумного поступки. Правда, иногда – порознь. И даже это у него шло уже не само собой, а только при осознанном контроле.
Опять же скорее всего, ему бы удалось задержаться в этом состоянии, так и не выйдя за пределы. Он все-таки не очень знал, получится ли: опыта было маловато. К тому же это зависело. Например, от того, вернется ли, наконец, со двора пятый из их компании.
Трактирщик пожал плечами: и в самом деле, не его это была забота – «скорежит» ли. Подал флягу.
Компания приветствовала всех троих – трактирщика, Тэна и флягу – какими-то угрюмо-восторженными возгласами. Кажется, с Тэном они были единого мнения: не очень хотелось им пить, даже побаивались они этого. Но это им подобало. Они, в конце концов, не были уже детьми.
Коротышка Тэн обвел своих софляжников взглядом просто угрюмым, совсем без восторженности. Да, компания подобралась еще та. Из всех них, взятых вместе, было не выкроить одного напарника.
Эх, напарник…
С тех пор, как Тэн остался один, что-то у него все не ладилось. Не у него одного, впрочем. Мир перевернулся с тех пор!
Утешение это? Ну, кому как…
К тому же он вроде как и не остался один. Его даже почти приняли в воровскую гильдию – правда, в последний момент все-таки решили подождать, будто бы возрастом не вышел. Ну, и в самом деле не совсем вышел.
А теперь вообще дела странные. В гильдиеры его сейчас, пожалуй, и некому стало принимать – а все же вроде как полноправный гильдиер он, вряд ли кто в этом усомнится.
И то сказать: после эшафота…
Эшафот он миновал на редкость удачно, ни пальца, ни уха на нем не оставив, и даже простенького клейма не получив. Ну да, да – было заступничество, было…
Так Коротышка и ходил до сих пор в отблеске «последнего из помилованных». Теперь таких не бывает.
Довольно. Этот долг он уже вернул. Сполна.
Теперь юные воришки (иные были постарше его, и все – выше ростом) смотрели на него снизу вверх, даром что в столице он – без века год. Очень многие готовы были на задних копытцах ходить, лишь бы выбиться ему в напарники. И даже выбивались. А вот – нет у него напарника.
– …Скорежит! – уверенно заключил хозяин. – Всех.
Он тоже умел считать и, безусловно, заметил, что пятый отсиживается на дворе, тем самым безнадежно утяжеляя долю фляги, которая придется на плечи его сотоварищей.
Коротышка глянул на него почти испуганно: тот был не просто сам по себе трактирщик, и в нынешней гильдии, или уж как назвать то, что от гильдии осталось, он имел вес побольше, чем иные прочие. Но именно поэтому хозяин успокаивающе поднял обе ладони. Тэн пользовался у него приличным кредитом, хватит и на дебош.
Он отлично пахал свою ниву. Все перевернулось вместе с миром: и гильдия, и городская стража – причем последняя, с точки зрения гильдиеров, изменилась крайне неблагоприятно. А вот Тэн в это черное время было отменно, отчаянно удачлив. Дальноокраинный. Без постоянного напарника. И при том, что как раз начал спиваться – правда, слабыми сладенькими винами (иное в глотку не лезло), а потому не очень успешно.
Вдобавок ему и некому было теперь долю отстегивать. По той же причине, что принять в полноправные воры Тэна вдруг оказалось некому. Всех старших гильдии, всю верхушку, в одночасье взяли и, представьте себе, тут же повесили.
Небывалое дело. Ну то есть вообще небывалое.
Вот-вот столица должна была выпить его жизнь, как вино – слабое, сладкое.
Может, даже лучше, чтоб объявился, наконец, Самай со своими присными и вышиб Коротышку Тэна туда, где Тэн-Коротышка пребывал перед тем, как сука-судьба ухватила его длиннозубой пастью и выплюнула вот здесь – по пути в кровавые клочья изжевав его напарника и самому Тэну едва руку не отгрызя.
На дальние окраины чтоб его вышиб Самай. В округ Дерева. С его деревенскими клириками, деревенскими стражниками, милой сердцу деревенской виселицей на околице главного торжища…
Вообще-то… Вообще-то кто сказал, что дальние округи не перевернулись? Да ведь еще при Тэне и очистительный костер на торжище запылал, и гморки завелись.
Гморки…
Но – сгинул Самай-не-замай, подевался куда-то. Вместе со свитой его. Даже про Тэнов долг вроде как забыл, который ему выплачен не до конца.
А вот это – вряд ли. Про такое Самай не забудет, даже перевернись мир полдюжины раз.
Стало быть, есть у него более важные дела. Или, возможно, его самого нет. Вообще. 
Дверь распахнулась рывком, настежь – но как-то иначе, чем бывает при опасности. На пороге – пятый.
Имя его Тэн забыл, а возможно, и не знал даже. Просто – «пятый». Вообще-то именно он сейчас мылился на место Тэнова напарника, но в данный момент его мысли были явно не об этом. Также и не о том, чтобы спасти остальных от «скореживания», приняв на плечи часть пьяного веса.
Глаза его тоже как дверь – распахнуты настежь. Видимо, рывком.
– Айда на площадь! – заорал он прямо от входа, будто они подростки с одного двора, а не солидная шайка мелких воришек. – Там гморков режут!!
Остальные подхватились сразу, один лишь Коротышка малость промедлил.
Гморков режут. Ну и что? Та еще новость, последние пару месяцев этим городские власти только так занимались. Целая армия гморколовов с капканами, петлями и отравленными приманками наводнила улицы, по вечерам меж них просто не протолкнуться было. В общем, и правда непорядок, когда крысоволки по городу стаями шныряют. Другое дело, что в наведении Порядка присутствовали определенные стороны, мешавшие и нормальной работе гильдии. Но тут уж ловцы гморков сами по себе ни при чем.
Режут. Гморков.
Гморков – режут?
Ну, может иметь какой-то из гморколовов поясной или засапожный нож. Но вообще-то другое у них оружие в ходу: дубины, шестовые удавки… самострелы там разные…
Не может быть. Быть не может!
Шайки совершенно отвязанной мрази, именующей себя в честь крысоволков, конечно, тоже совсем лишняя вещь в городе. Столичном. Да и в любом. Особенно когда их много.
А их много.
Да нет, быть не может, ну просто не может быть – и все!
Но ведь гморков – режут…

* * *

Вообще-то гморков не только резали. Эшафот был сооружен огромный, чуть ли не на всю Виселичную площадь. И обслуга на нем вовсю изощряла свою фантазию.
«Обслуга» – потому что прежний палач, тар Баррог, отчего-то сейчас отсутствовал. А эти, точно в насмешку, вместо алых палаческих одежд были облачены в черные балахоны гморколовов. И орудия у них, действительно, частью из того же арсенала.
Один из гморков как раз исходил в петле удавки, сучил ногами. Другого подвесили вниз головой, и из зада его торчала рукоять тесака – гморковского, может, даже его собственного, – вбитого по самую гарду. Не иначе, молотом заколачивали.
На третьего, четвертого… 'надцатого (много их было на эшафоте)… Тэн и смотреть не стал. Их в основном такими же гморковскими тесаками обрабатывали, пластали на куски, как мясо. Нет, не стал он смотреть.
– …Это тебе за Донга! – вдруг торжественно произнес у него почти над ухом чей-то голос. И – вопль, перекрывший чуть ли не все звуки на Виселичной площади; а ведь не было вокруг тихо, даже отнюдь.
Пришлось посмотреть.
Вопил, конечно, очередной гморк; почти на самом краю помоста извивался он, корчась в зажимах пыточного станка. А тот, кто сказал про Донга… Он сейчас сжимал правую руку орущего палаческими клещами, раскаленными, чадно дымящими…
Это был Самай. И на нем – не костюм гморколова, а какая-то новая форма, тоже черная. Собственно, не «какая-то», а уже довольно известная. «Церберов Порядка» это мундир, с командирскими знаками.
Тэна чуть наизнанку не вывернуло. Донг, его напарник, был гморками убит, а вот выдан он гморкам был либо при участии Самая, либо уж, по меньшей мере, с Самаева ведома. Иначе никак не выходило. За последние месяцы Тэн, на более-менее холодную голову, и так и этак тот случай обдумывал. Нет, не выходило иначе, никак самим гморкам не вычислить их.
И тут Самай заметил Тэна.
Да, Самай заметил Тэна – и замер, вглядываясь в него почти радостно. А потом очень доброжелательно улыбнулся. И свободной от пыточных клещей рукой сделал приглашающий жест, как бы зовя к себе на помост.
Не в качестве гморка, конечно. Рядом с Самаем – Коротышка только сейчас разглядел – обозначилось еще несколько фигур в церберских формах, тоже с иголочки новых, только без нашивок командирских.
Пару из них Тэн даже узнал. То есть не формы, а содержимое. Вот эти двое мордоворотов, едва умещавшиеся в церберовских одеяниях, конечно, были Деточка и Детеныш, большие-большие кулачищи лично самого Самая, с которыми он и раньше не расставался.
…И Тэн тоже улыбнулся, причем вдвое шире и радостней, чем Самай. И торопливо закивал. Активно работая локтями, начал пропихиваться сквозь толпу, устремляясь к помосту. Даже было похоже, что он не подождет у его края, а прямо-таки сходу на эшафот и влезет, чтобы скорей, скорей оказаться в Самаевой свите.
Совсем немного было шагов до помоста, даже если сквозь толпу пробиваться; причем с высоты помоста каждый шаг просматривался. Тем не менее путь свой Коротышка не завершил. Уже на третьем шаге он куда-то делся, истаял в человеческом море.

* * *

В один день не стало в Великом Герцогстве гморков. То есть по-настоящему, конечно, в первый день лишь сливки сняли, а сыворотку еще сколько-то времени пришлось дохлебывать.
Не так уж много времени потребовалось. Даже странно.
А вот как раз ничего странного. Ведь, как вдруг выяснилось, даже сражаться гморки не умеют… не умели. Умели они всего-навсего нападать, причем, как правило, трое-четверо на одного. Желательно безоружного. И прятаться тоже были обучены не так, чтобы себя спасти, а именно поджидая такого вот одного-безоружного в засаде…
Что до тех владетельных лордов, которым прежде гморки были нужны… В общем, теперь им нужны не гморки.
Все просто.
Может, хотя бы со столичными гморками вышло бы малость посложнее. Но гнуснейшая и полезнейшая их банда уже давно пропала ни за дырявый грош. Как это было, никто толком не знает: вроде гнались за каким-то мальчишкой, а настигли… не то боевого мага немеряной силы, не то демоническую сущность какую-то… и – как выскочит, как выпрыгнет…
Клочки по закоулочкам.
«День длинных тесаков» стал зваться он – тот день, когда перевелись в Равиньоне гморки. А остатки их горожане вкупе с остатками воровской гильдии выхлебывали уже сами – сладостно, почти без опаски…
Этого Тэн тогда не узнал. Он в то время был уже далеко от Равиньона.

* * *

…Кажется, зрители сперва вытянулись по стойке «смирно», а потом уже поняли, почему. И «гморколовы» на помосте – тоже. Кажется, даже гморки: те, кто мог еще.
На трибуну перед эшафотом поднялся вестник. Все уже знали, что это такое – Вестники Порядка…
Ветер рвал из его рук пергаментный свиток, рвал слова в клочья – и не мог порвать.
– Такая судьба… отныне… кто творит бесПорядок в Благословенных Землях. А добрые гражд… отныне… спокойно. Ибо, подобно тому как цепной пес охраняет дом, будучи свиреп к нежданным посетителям, однакоже послушен ошейнику, – так и Церберы Порядка…
Именно тут один из недобитых, верно угадав момент, начал стонать изо всех своих оставшихся сил. Он, действительно, ухитрился существенно облегчить свою участь – как оказалось, даже не только свою. Вестник невольно и недовольно смолк; тут же церберы, галопом метнувшись на помост, резво добили кричавшего, а заодно и всех его коллег по эшафоту.
– …Таков будет отныне праведный суд, – произнес Вестник и, впервые заглянув в свиток, с определенным трудом выговорил неизвестное слово, – Линча.
Какое-то время он стоял в недоумении, вполне разделяемом толпой.

* * *

Этого Тэн тоже не узнал. Он тогда, разумеется, все еще был в пределах столицы – где же еще – но уже довольно далеко от Виселичной площади.		!

4

День был хорош. И лес был хорош.
Он пел всеми лесными голосами: звоном цикад, гулом ветвей. Даже тяжким скрипом дряхлого, полувысохшего дуба на соседней поляне – даже им он пел. Даже молчанием лесных трав.
Пела и деревяшка, упруго подрагивая под ножом. А вот человеку, строгавшему ее, было не до песен.
Он вообще не очень понимал, где он сейчас. То есть знал уже, что это, где он сейчас, называется «лес». И даже успел привыкнуть к этому слову, хотя вроде бы новым было оно для него.
Прежде он, кажется, не знал, что бывает столько деревьев вместе. Особенно – таких больших.
(Когда это – «прежде»?)
Да, прежде лес был для него не древесным, а травяным. То есть не лес, а… как это назвать… Заросли никогда не кошенного высокотравья, укрывающего всадника вместе с ездовым зверем…
(Где это – «прежде»?)
Скрипит, напевает под ножом деревянный брус. Он – не прежде, он – теперь, здесь. И он рад дню. И нож дню рад.
Наверно, имелась какая-то причина, по которой он обрабатывает этот длинный, выше его роста, отщеп молодого ствола. Но пока она скрыта.
Может быть, это Зов. Хотя вроде бы раньше Зов другим бывал. Но он, наверно, разным бывает.
(Где и когда это – «раньше»?)
Сейчас человек лишь чувствует, что с каждым движением лезвия высвобождается внутренняя сущность этого куска дерева.
Сущность эту он уловил еще много дней назад, впервые заметив его. Понял, что этому гибкому, прекрасно высохшему стволику хочется чем-то стать и не дело ему оставаться в буреломе.
Все-таки пока неясно, что он такое. «Он» – кусок дерева.
И кто таков ОН – тот, кто строгает древесину? Зачем он здесь? Зачем он вообще?
Имя.
Нет имени. Не вспомнить.
Как-то они его называли… «Они» – это люди, которых он иногда встречал в лесу. Почему-то он понимал их язык. И почему-то, впервые обнаружив это, удивился своему пониманию.
Разве не один язык в мире, что покрыт Надгорной Степью?
И этого тоже не вспомнить. Равно как и не понять, отчего встреченные то замирали в крайнем, но почти без испуга удивлении, а то убегали в страхе. Впрочем, бывало и так: сперва изумлялись, потом убегали.
Наоборот, кажется, не было ни разу.
Лишь однажды на него попытались напасть. Но их было так мало и столь плохо они были вооружены, что только одному он сломал кость.
Он не был уверен, что щадить их правильно. В конце концов, это были люди из другого, неизвестного клана… чуть ли не с той стороны Хребта… Но – так мало потребовалось, чтобы уйти невредимым…
С той. Стороны. Хребта.
В тот день он нашел в лесу место, где ручей образовывал как бы небольшой омут с почти стоячей водой. Долго смотрел в него, как в блестящую штуку на ручке, в которую женщины смотрятся.
(Тоже из-за гор, из-за Последнего Хребта привозят эти штуки…)
Но надо думать о своей, прежней стороне от Последнего Хребта. Что-то там НЕПРАВИЛЬНОЕ случилось. Совсем.
…Ничего толком глазами не разобрал: слишком плохо помнил, да, наверно, и знал неважно, каков был в лицо прежде. Но самим лицом – чувствовал какие-то перемены. И телом чувствовал перемены в теле.
Впрочем, он и раньше, кажется, умел, обороняясь, сломать рукой кость. Или металл. Кажется.
Возможно, это умел не он.
…Когда в последний раз глянул на свое отражение в воде – вдруг у него самого… как это… полилась вода из глаз, теплая, соленая. Он даже не знал, как это называется. То есть было название, но оно касалось детей и женщин.
С тех пор он больше не приходил к тому ручью. И людей избегал сильнее, чем до того их сторонился.
Одежда его частью износилась. Он ставил на звериных тропах силки (с пращой охотиться в этом… лесу… отчего-то не очень получалось), ловил кроликов и мелких, неизвестной породы оленей. Обрабатывать шкуры умел и раньше. Жильная нить, птичья косточка вместо иглы (птиц тоже ловил).
Собирал съедобные плоды, безошибочно отыскивая деревья, будто всю жизнь здесь провел.
Один раз в силок угодила злобная грызучая тварь размером почти с шакала. Шкура и жилы у нее были не хуже оленьих, но мясо – человек откуда-то знал это – здесь не едят.
Оно и вправду подванивало.
…Что-то изменилось в голосах леса. Не прибавилось; наоборот, исчезло.
Вот оно: уже не поет кусок дерева. Он обрел свое Подлинное Естество.
Будто сам собой, остановился нож. На две дюжинных съела его лезвие проклятая деревяшка, пока высвобождалась та самая ее Истинная Форма.
А вот сейчас что-то должно случиться.
Нет. Не прямо сейчас. Сейчас – нож сказал свое слово, настало время говорить лощильному камню.
Где он?
Совсем рядом… Даже меньше, чем в четверти дня пути отсюда, – левый берег ручья, в котором он впервые увидел свой облик… песчаное обнажение, глубокий размыв… и, вот там, руку до локтя погрузить – он, камень, и будет.
Есть в окрестностях еще один подходящий обломок, он даже ближе, но – меньше и будет не так ухватист в руке.
Зов ли это?
И что такое Зов?

5

Ночь.
Всей громадой своего черного брюха лежала она на древесных вершинах. Но, видно, не давали они достаточной опоры – и часть немеряного веса черноты струилась вниз, придавливая малые деревца… кусты… ночное, лесное, колдовское разнотравье…
Тяжко опускала ночь мягкие лапы на плечи и на грудь, выдавливая живое дыхание. И костер тоже пыталась раздавить, прижать к земле вплотную, превратить в себя – но это у нее не выходило. Скалил зубы костер, багряное марево кружилось над ним.
– …Прочь, порождения огненной мглы,
Смерти нечистый налет!
Это – снадобье из древней смолы,
Эта трава – от эльфийской стрелы,
Эта – ведьмам вредить не дает…
Нет, нечему удержать тяжесть ночного неба: сметен с лица земли, вырублен Изначальный Круг – и, кроваво пузырясь, льется скалистый сок по изувеченным трупам древних стволов. Каменеет, застывая рубиновыми слезами. Навеки сохраняет естество тех мелких творений, что увязли в его прозрачной плоти. Но не вечную жизнь дает им он, а смерть. Вечную.
Так говорят.
А учат не так. Учат, что если не уже мертвой попала мошка в каменеющий сок – веками хранит он жизненную силу. Оттого дороже золота, даже Серебра дороже для магов и чародеев такие вот янтарные крупинки.
Откуда известно это?
Из запретных книг. Много их; и магические трактаты есть в их числе. Нет открытого хода к этой башне книгохранилища, замурован он – но, если пройти по стене на второй ярус… а затем – через световой люк…
Нет здесь ни башни, ни светового люка. Древний Лес лежит вокруг, Древние Звери, мягко ступая, обходят стороной костер, держась на грани света и сумрака. Ждут, когда тьма поглотит огонь.
И те, кто не звери, но тоже Древние, Ушедшие – ждут. Того, кто уйдет.
Им не страшен живой огонь. Но они отчего-то тоже не приближаются, не зовут. Не ведут с собой.
Чтобы волки серые
Не терзали по смерти
Плоть твою и кость твою –
Я помогу тебе!
– пел далекий голос.
Заклинание! Вот что это такое. Кто-то читает над ним исцелительное заклинание. Зачем? Ведь он мертв?
Или… Или только умирает?
Может быть, даже не умирает. Может, только ранен.
Горит сквозь мглу огонь.
– Будь ты ранен феями,
Будь ты ранен эльфами,
Будь ты ранен ведьмами –
Я помогу тебе!
…Он лежал на лесной поляне, почти прямо на земле. Кажется, лишь плащ был подстелен. Лежал лицом вверх. Вокруг – люди и деревья, кольцом, одинаково молчаливые. Он узнал. Не Изначальный Лес вокруг – просто лес. Может, и бродят сейчас вокруг поляны какие-то звери, сторонясь костра; ну и пусть бродят.
Людей он тоже узнал. Они именно в этот миг перестали быть абсолютно беззвучны: разом выдохнули.
Грудь его оголена. Коже зябко от ночной прохлады – но рана горит огнем. Живым огнем.
Он – не умирает. Или вообще, или уже.
Веки он разомкнул, но все еще лежал неподвижно – живой среди живых. Наслаждался узнаванием, пил его жадными глотками. Ночь. Луна и верхушки сосен. Костер – обычный костер, походный. Запах хвои и прелых листьев.
Люди.
Вот Кузнец. Вот еще кто-то знакомый. Вот Анэйя.
Анэйя!
Значит, все-таки он умирал. Иначе сразу узнал бы голос, певший заклинание.
Она была без одежды. Маллин знал – нет таких колдовских обрядов, для которых требовалась бы нагота, это так только думают несведущие, сказки это все. Просто не успела накинуть хоть что-то. Не до того.
Значит, он свалился сразу же, едва они ушли от карательного отряда. А что было перед тем? Анэйя – рядом; высверк стали и ледяной поцелуй против сердца – вот сюда, где горит сейчас живой огонь; и надо стоять, как стоял, удерживая в прицеле взгляда по-прежнему всех; и это по силам, ведь Анэйя – рядом… Куда-то подевался Кузнец, но вот и он тоже опять рядом… И костер – не этот – выплескивает яростно слепящую вспышку… Влажные от росы ветви упруго хлещут по ногам, по плечам – и расступаются… расступается стена леса… и рядом Анэйя, Кузнец, все – но Анэйе тяжелее всех, тело ее совсем не защищено от этих ветвей, неразличимых во тьме, на бегу…
А вот больше он не помнил ничего. Выходит, именно на этой мысли свалился. И всем сразу стало ни до чего, кроме его раны.
Хорош!
Он сразу же трепыхнулся встать, но это было чуть рановато. Только сам и заметил эту свою попытку. Ну еще Анэйя заметила: руки ее, чашей сложенные над его раной, вдруг будто окаменели – и рану снова ожгло, живым пламенем, исцеляющим.
А потом ее пальцы дрогнули. Это тоже мог заменить лишь Маллин.
Много сил отнимает огонь. И этот, и тот, что был явлен при обороне Рощи… И недавний, на тракте – слепящий, колдовской; без талисманов, после тяжести дня, после ужаса клетки… ну, то есть, не ужаса…
В этом, конечно, все дело. Только в этом.
Лица Анэйи он не видел: она вдруг резко отвернулась. Но когда, пару мгновений спустя, Маллину все же удалось поймать ее взгляд – это была Анэйя Анэйей. Старшая братишка.
– Нож не простой был, – объяснила она, снисходя к его непониманию, – с мертвящим заклятием. Вот уж взяли манеру к железу магию привешивать, в-выученики!! Ну, вставай, чего разлегся, как гусенок на сковороде!
Эта фраза, видимо, относилась к Маллину. Тут же, не дожидаясь, пока он повинуется или ослушается, Анэйя выдернула из-под него плащ. Маллин, не ждавший этого совершенно, перекатился на бок – именно на левый, – едва успел выставить руки, чуть не вскрикнул в ожидании лютой боли… К счастью, удержался. Потому что рана не дала о себе знать. Ну, почти.
– А вот нечего подглядывать! – снова пояснила Анэйя, закутываясь в этот самый плащ. Сквозь прорехи блеснуло тело, и она насмешливо фыркнула, косясь на Маллина. Поверить, что только что дрогнули ее пальцы, когда Маллин вынырнул из смерти, было сейчас решительно невозможно.
Нет, он не подглядывал.
Все остальные, кто был сейчас на поляне, тоже, опомнившись, изо всех сил занялись своими делами. Реально это свелось к тому, что они шумно и как-то раздельно задвигались, зашуршали, избегая смотреть на происходящее.
Три дыры были в плаще. Нет, четыре. Три от арбалетных стрел и одна – от ножа.
…А Анэйя сделала шаг, другой – и вдруг мягко опустилась наземь. Не упала. Именно опустилась. Все равно следовало бы ее подхватить, наверно. Но Маллин этот миг пропустил, совершенно не представляя, как это он будет старшую братишку на руки подхватывать.
Много сил отнимает огонь.
Ну, ничего. И ведовская, и друидическая выучка поможет силы набрать. Здесь, в живом лесу – тем более.
Ничего…
Что Анэйя просто спит, а не случилось с ней страшное, Маллин все-таки проверил – украдкой, как бы случайно склонившись, коснулся щеки, шеи за ухом, где тихо билась главная жилка. Даже сквозь сон Анэйя протестующе дрогнула губами.
Да, хорошо, что он не сунулся ее поддержать. И так достаточно глупостей совершил этой ночью.
К счастью, его сейчас никто не видел. Все старательно занимались своими делами.
А вот, кстати, совсем напрасно они с такой уверенностью здесь на ночлег расположились. Раз уж вышла остановка – может, теперь и не стоит в темноте сквозь заросли ломиться, как раз и выломишься… в общем, не туда, куда следует. Но часовых – выставить. Вот тут, там и во-он там. Здесь тоже. И костер затушить. Совсем.
Ну и что – «ЭТИ, мол, сейчас не смелее дохлой крысы». Они, ЭТИ, только что и сами думали – дескать, нет в лесу никого страшнее их.
…Маллин вообще-то ожидал чего угодно. В том числе и того, что, может, к нему даже прислушаются.
А ему вместо этого – повиновались.		!

IV. Время поступков

1

Жить было как-то надо. Это единственное, что не вызывало сомнений вообще ни у кого.
Как?
Ну, для начала разбить где-то лагерь: просто ночевки на поляне, вокруг костра… а теперь, выходит, и не вокруг костра даже… в общем, это – не для постоянной жизни. И чтоб в лагере том, помимо шалашей, были землянки. Не в шалашах же зимой, пусть даже с огнем все как-то решится к тому времени…
Где?
И что-то есть надо. Ну, конечно, можно и охотиться. Даже нужно. Только, пожалуй, одной охотой на… так… тридцать семь человек прокорма не добыть. Даже если умелых охотников хватит. А их не хватит.
Нет больше Рощи. И лес вокруг – совсем другой.
Опять же можно и даже нужно попробовать распахать хоть пару полян, самых укромных. Вот этого, если вместе с охотой, даже может и хватить: тут уж не до медитации, а дар отделения зерен от плевел – он и вне Рощи дар. Земля поймет, отзовется.
Только сейчас, пожалуй, уже поздно. Пока еще вызреет урожай…
Какой урожай?! Нечего сеять, нечем пахать. И не на чем.
Все равно надо жить. Хоть как-то.
…Утром Маллин и Анэйя, уже будто бы вполне оправившиеся от вчерашнего, немедленно ушли именно на охоту: они, безусловно, оказывались сейчас главными добытчиками. То есть в данном случае не оказались. Очень плохо у них пошла охота, совсем никак.
Может, потому, что все-таки не совсем они оправились от вчерашнего. Но, кажется, была и иная причина.
Для Анэйи так и не нашлось другой одежды, кроме Маллинова плаща: разве что кого из тридцати шести раздеть… ну, тридцати пять – Кузнец не в счет. Так бы и поступить, но она не захотела. Так что теперь Маллин в ее сторону смотреть остерегался – а на охоте поле зрения ограничивать чревато. Анэйя же, кажется, свое зрение ограничила не меньше: все поглядывала, не смотрит ли на нее Маллин.
Впрочем, все это ведь и означает – не минулось им вчерашнее…
И очень хорошо, что так. Чуть запоздай они, чуть промедли оттого, что пришлось разделывать добычу или тащить ее…
Их было трое. И они были весьма осторожны – даже копыта своих коней обмотали тряпками. К счастью, почему-то им казалось, что вся осторожность требуется на пути «туда» – а сейчас было уже «обратно». И они расслабились.
Один солдат и двое в черных формах; от Анэйи Маллин уже знал, что себя они называют церберами. Этих было никак нельзя пощадить, даже сдавшихся – и хорошо, что они схватились за оружие.
Во вчерашней (неужели – только вчерашней?) битве за покойную Рощу Маллин твердо усвоил, насколько беспомощен пеший стрелок против тяжеловооруженного всадника. А вот теперь пришлось убедиться в обратном – и это очень согрело душу, да и для ума дало кое-какую пищу.
Не нужно сейчас об этом.
Солдат, вовремя успевший поднять руки, так с поднятыми руками и стоял – уже сошедший с лошади, уже безоружный. Покорно стоял. Был он бледен лицом, даже ростом как-то уменьшился; и руки его мелко дрожали.
Вообще-то смерть его не требовалась: пока еще к своим доплетется, пеший… А место – место все равно менять было надо. Нашли раз, отыщут и во второй.
…Нет, страх, конечно, страхом, но ростом солдат не уменьшился: так и был, оказывается, невелик. Вот и отлично.
– Разденься.
Даже этот приказ тот сперва дернулся выполнять, все еще держа руки поднятыми – но не преуспел. Пришлось дать ему разрешение.
Теперь пленный дрожал всем телом – белым, как лягушачье брюхо. Руки же (выполнив приказание, он их тут же задрал снова) у него просто ходили ходуном. Должно быть, не сомневался: сейчас его по пояс врастят в землю и так оставят – и медленно одревеснеет тело, рот, натужно искривленный в попытке вскрика, станет неправильной формы дуплом, а руки, которые ему вовек не опустить, превратятся в гнутые сучья… Потом древоед проложит в нем свои ходы, птицы станут вить гнезда на его ладонях – и вскоре уйдет из древесного тела память о том, что когда-то оно было человеческим.
Слышал Маллин такие сказки о друидах. И даже не был вполне уверен, что это сказки.
– О, Враг, ну пошел же, да уходи ты быстрее!
Молча они смотрели, как пятится от них солдат – все еще с поднятыми из последних сил руками, не решаясь показать спину, будто для чар или стрелы есть разница, в спину бить, в грудь ли…
– …Я что, должна надеть его грязные тряпки? – возмущенно спросила Анэйя; этот вопрос давно висел у нее на губах, но она тоже заметила, что творится с пленником.
– Ну, можно постирать, – буркнул Маллин, все еще избегая смотреть на нее. Лучший ответ ему не придумался.
Анэйя, кажется, намеревалась произнести что-то язвительное, но тут уже ей не придумался ответ.

* * *

А часовых, которые должны были и сами заметить эту троицу, оказывается, всего-навсего позабыли сменить. Первая смена – их еще Маллин выставил перед уходом – отдежурила, как было сказано, до полудня и занялась своими делами.
Больше всех это возмутило отчего-то Анэйю.

* * *

Что такие лошади слишком хороши, чтобы на них пахать, – это было ясно всем. Разумеется, они также слишком хороши, чтобы хоть одну из трех забить в пищу, пусть даже у всех тут уже подводит животы. Правда, в седельных сумах нашлось кое-что копченое, сушеное, вяленое, но этого на тридцать семь человек не хватило. На троих только, ну, на пятерых, если не слишком насыщаться. Была, правда, попытка уступить почти все Маллину и Анэйе, но они отказались с негодованием («Раненым отдайте!»).
За раненых – ну, выздоравливающих – вообще-то сейчас лишь они двое и могли сойти, больше не было соискателей. Так что добычу умяли пятеро людей совсем случайных. Но это не главное.
Еще кое-что отыскалось, уже не при седлах, а в карманах и на поясе. Кошелек солдата малого стоил, но у тех двоих было с собой даже золото.
Щедро же платит Барон своим слугам…
И доспехи их чего-то стоили. Оружие тоже, но оно сейчас на вес крови, не на золота вес; и здесь пригодится.
А когда один из тридцати семи, крестьянин совсем уж недавний и совершенно непроходимый, радостно заявил, что из этих трех мечей, если их перековать, выйдет аж два отличных рала для плугов – все посмотрели на него именно как на раненого. Кузнец в первую очередь.
И вдруг стало ясно, КАК теперь можно будет жить. Можно и нужно.
Придется.

* * *

Вечер они встретили уже на другом месте. И по следам их отыскать тоже не выйдет. Все же свой им лес, пусть даже он не Роща. А вот для церберов, псов их и солдат их ему совершенно не с чего быть своим.
Маллин уже приготовился отдать приказ, чтоб огня ни в коем случае не разжигали, но его, к сожалению, и незачем было разжигать вовсе.
Закатный свет лился мощным потоком, будто растворяя в золоте людей и деревья. И вот они заколебались, истаяли зыбко; нет их.
Косо легли длинные тени. Все шире их чернота.
Ночь ударила по глазам. После вечернего золота она вдруг оказалась неожиданно промозглой: дни еще были летними, а вот послезакатное время уже принадлежало осени.
Все, кроме часовых, спали, к счастью. Маллин и про себя сперва думал, что он не ложится только чтоб часовых проверить. То есть он даже лег – и тотчас же после этого легла Анэйя (ну, Маллин и не посягал на это ее право старшего брата). Но его сразу подняло что-то.
Будто бы жар заката, уже сгинувший. Или тепло от так и не разожженного костра.
Тепло.
Жар.
Живой, недобрый. При чем тут костер или закат…
Маллин обошел караульных (да нет, не спали они!), сунулся к стреноженным лошадям, проверил тетиву своего лука и уже не знал, что ему еще проверить, когда наконец понял: это – жар. И понял, где его средоточие.
Он сбросил куртку, потом и рубаху снял, осторожно растягивая рукав. А зеленый плащ, уже кем-то аккуратно заштопанный, он и не носил в лагере: как-то все словно сговорились считать его, плащ, предводительским одеянием. Вот потому как раз и не стоит замозоливать им глаза.
Не о том ты думаешь, тар Маллин, принц Маллин. Совсем не о том.
Жар. Липко ползет он вверх от запястья по руке, по телу, пеленой туманит мысли…
Браслет. Он – ожил. И он побеждает.
Один во всем мире, полуголый, в зябкой темени сидел Маллин, и рука его была окольцована светящейся болью.
То звенящими, то глухими голосами пели ночные твари. Одинокая звездочка испуганно выглядывала сквозь просвет в мохнатой шкуре облаков.
…Ничего не могли сделать с тем браслетом в Роще – ни снять, ни хотя бы обезвредить магический заряд. Сперва из-за этого колебались: пускать ли в неизмененные земли меченного ТАКИМ знаком? А если и впустить – то, может, без руки, клейменной Злом?
Но – право, равное долгу; к тому же никакая магия не сможет проявиться близ Священного Источника, даже если сохранит себя.
И вправду ведь не проявилась.
А так ли, тар Маллин?
Не так. Совсем незачем было ей, магии, проявляться. В Роще, близ Источника – вовсе мертв был ты для Демона и тех, кто с ним. Даже более мертв, чем когда бежал, таился от гморков, в бродячей труппе под маской выступал.
Вот как все было, тар Маллин. А ты и не заметил этого. Тар Маллин.
Отчего же тогда – не во время боя за Рощу?
А тогда, представь себе, не против Демона ты сражался, тар Маллин. Вот вспомни – и представь.
Прошлой ночью тоже, выходит, не против Демона. Вспомни. Представь.
А вот сейчас…
Да. И даже не когда двое церберов под стрелы попали (может, и раньше попадали), а – после. Когда понял ты и решил, КАК теперь придется жить. Вот все прежде – нет, а теперь – да.
Больше всего он боялся, что Анэйя почувствует что-то и сходу бросится ему на помощь – изнуренная еще ТЕМ целительством, от всего прошлого тоже не оправившаяся…
В таких битвах надлежит умирать в одиночку.
Торжествуя, вспыхнул болью браслет. И Маллин, теряя себя, вдруг вцепился в него так, что даже боль на миг утихла.
Что?!
Замерцала, струясь звездным ливнем, ночь.
Боль действительно утихла, хотя и на миг. Но Маллин браслета, оказывается, не трогал. Это он лук свободной рукой сжал, так, что разве только вмятины на дереве не остались.
А когда боль вернулась – она почему-то стала чуть легче.
Кажется… Да – браслет на запястье слегка ослаб. Истончился.
Он все еще был горяч, он мелко дрожал, сопротивляясь; он даже мог победить.
Не-е-ет!!
Маллин закрыл глаза – и снова увидел мерцание звездопада.
Наверно, что-то происходило не только перед закрытыми глазами. Вдруг стихли ночные голоса – разом, все.
Когда Маллин снова смог увидеть ночь вокруг себя – прямо перед его лицом, легко и бесшумно трепеща крыльями, висела в чернильном воздухе большая сова. До Рощи Маллин, может, и увидел бы в ней демоническую посланницу, но теперь любая птица была для него птицей, зверь – зверем был.
Глядя в ее будто изумленные глазищи, Маллин попробовал улыбнуться, но ему не хватило сил. Видимо, он все-таки шевельнулся; птица, испуганная, прянула в сторону, исчезла, нет ее.
Браслет – есть. Он прежний, даже на волос тоньше, кажется, не стал.
Но и ему не хватает сил, чтобы охватить руку, как прежде, плотно.
Только бы не проснулся кто-нибудь. Только бы Анэйя не проснулась.
Побеждают в таких битвах – тоже в одиночку. Если побеждают.
…Может, Маллин изменил бы мнение, доведись ему увидеть то, что открылось часовым. А они сейчас тряслись мелкой дрожью, их даже не повиновение удерживало на месте, а страх. Звездный ливень был скрыт от них – да и был ли он? – но в полном безмолвии мертвенным светом вдруг озарился лес, каждый лист, каждая хвоинка струила зеленое сияние, тянулась призрачными щупальцами к чему-то за их, часовых, спинами. К чему-то – кому-то? – на прогалине, близ так и не зажженного костар.
Может быть, правда, мертвенным это сияние им увиделось как раз со страху.
…А когда утром их пришли сменять, страх уже убавился, он не может длиться вечно. К тому же сменщики были по-обычному, по-невыспавшемуся хмуры, стало быть – ничего такого не случилось за ниочь.
И все же те, кого сменили, на поляну вышли не без робости.
Все спали на поляне, вповалку, где кого сморило, и уже по этому было видно: какая там тревога, какая беда… Но все-таки…
Один – не спал. Он сидел как раз там, где костру надлежит быть. И на руке его…
Собственно, ничего такого и не было на его руке. Лишь белела на запястье полоска незагорелой кожи.
А трава вокруг была рыжей от окалины, ржавой трухи, железного тлена – если может железо истлеть.		(не рано ли? и чуть длинновато)

- - - - -

Дневник Наблюдателя

– Что ж, экзамен сдан, – якобы равнодушно цитирует Хардыд. – Даже, пожалуй, чуть раньше времени…
– Что, следить за ним теперь не сможешь? – интересуюсь я, заранее предвидя.
– Во-первых, смогу. Во-вторых, не очень это теперь нужно. В-третьих, не о том ты думаешь, котенок.
А вот этого я не предвидел.
– «Не о том ты думаешь, тар Небесный Кот», – трансформирую фразу, маскируя озадаченность. Но от Извращенного Клирика, разумеется, не замаскируешь.
– До «Небесного Кота» тебе еще полдороги. Иначе бы ты давно додумался подумать о зеленом плаще.
– ?!
– !! Смотреть внимательней надо, помнить надо. Что-то тут есть этакое. Вспоминай, вспоминай. И какие в Роще бытовали сравнения, и как везли его, на одной телеге с друидическими… И еще раньше… Интересно, вспомнишь, когда?
Река. Жесткий борт тростникового плотика. Лук – далеко, а вот рукояти метательных ножей – рядом, почти под рукой, отчасти перекрытые этим самым плащом. Голос разбойника: «…Только атаману…»
– Знаешь, это какая-то побочная мелочь, скорее всего.
– Может, и так. Но все же, думаю, нет дыма без Отечества…
Багряный шар солнца висит почти на уровне наших лиц. Здесь светает раньше, чем в лесу, где нет уже никакой Рощи.
Тролль смотрит на солнце сверху вниз. Первое время он еще пытался сбить его камнем, но теперь уже верит, что добросить ему не по силам. И преисполнился недовольства.
– Пожалуй, ты прав… («Как всегда!» – самодовольно вставляет Хардыд.) Я, наверно, займусь этим.
– Нет уж, нет уж! Любая инициатива, как известно, наказуема. Так что я обнаружил – я и займусь. Благо у меня в делах государственных, кажется, перерыв…
Мы оба знаем, на что он намекает. В последнее время дальние окрестности барона Дирби наполнились массой эпигонов, старающихся громко вопить и дурно пахнуть. Хотя им всем вместе не перевопить и не перепахнуть Хардыда, Злой Барон сейчас в недоумении принюхивается, пытаясь определить свое отношение к этой моде.
– Недели тебе хватит?
– Мне?! И суток хватит, мессир!

- - - - -

2

Вот так прошла ночь.
А днем все как-то сразу кончилось. То есть, к счастью, не вообще все, а только основные трудности и непонятности.
…Новичок потому и был Новичком, что прибыл к границам Рощи в числе последних. Никаких браслетов на нем не было, но его все-таки дня три продержали снаружи, хотя он клялся, божился и вообще всячески бил себя пяткой в грудь, что он совсем не вор и в укрывательстве краденого его односельчане тоже обвинили из зависти, а в перепродаже – вообще напрасно. Кажется, даже деревья убедил, стеной встававшие перед ним; и четвероногих стражей; а уж граничные хляби, зыбко колыхавшиеся под ногами – тем более. Но, убежденные там или сомневающиеся, стражу они несли.
На четвертый день перед Новичком раскрыли границу. Не потому, конечно, что поверили: пусть звери и деревья верят. Право, равное долгу; да и в Роще проявиться этому греху труднее, чем вредоносной магии. Ведь не травяной стебель, не лист же древесный будет он красть или укрывать…
Рощи – нет. И в воровстве Новичка, кажется, таки зря подозревали. А вот во всем другом, к счастью…
Он ушел с первым светом, вернулся более-менее к обеденному сроку (плохо: слишком близко, выходит, они от людей). Вернулся не один: с ним был какой-то мужик, мрачно-бородатый, а с мужиком – лошадь, тяжело нагруженная двумя вьюками.
Так что «обеденный срок» вдруг оказался не просто отметкой времени.
…Когда все малость пришли в себя, содержимое одного из вьюков почти исчезло, а мужик уже собирался уходить. Теперь у него в поводу было две лошади – и вторую он рассматривал очень угрюмо. Очень.
Надо думать, недостаточно хороша она для него. У себя в деревне к лучшим привык.
– А клеймо-то где? – вдруг вопросил он голосом столь же угрюмым, как взгляд, и на звук даже более нечесаным, чем его борода.
– Так вот и нет клейма, дядя. Чем плохо-то?
– А как это?
– «Как»! Ну, дядя, ты и спросил, знаешь…
(Не объяснять же ему, что такое «восстановление естества», да еще и не в ведовском, а в друидическом варианте… Может, правда, и в ведовском отчасти. Анэйе самой, должно быть, теперь нелегко определить, где у нее кончается то и начинается это.)	(?)(ранее не упоминалось…)
– Что ж, я ее так и поведу голой, без клейма совсем?
– Да долго ли – до деревни-то? И, это – задворками как-нибудь… А в другой раз, дядя, может, уже с твоим знаком сделаем!
Говоря это, Новичок широким жестом указал на оставшихся коней – и даже как-то продлил этот жест далеко за их пределы: мол, все это еще лишь начало славных дел. Его собеседник, разумеется, посмотрел, куда было указано; а потом перевел взгляд на двух других лошадей – свою и теперь еще одну свою, новую.
Он, разумеется, и всех остальных бы с охотой взял, даже «голыми». Но больше, чем одна лошадь за два вьюка – это уж СЛИШКОМ щедро. Даже одна, безусловно, очень щедро, разве что во втором вьюке золото. Лучше бы тоже еда, конечно.
Что ж, приходится быть щедрыми. Для начала – даже очень.
Молодец Новичок, все он понимает и интересы своей теперешней стаи блюдет умело.
– …А это, знаешь, если только предводитель согласие даст.
Ну, конечно: о прибавке речь или, может, об авансе в счет следующих вьюков. С чего бы еще «дяде» уходить так медленно.
– Ну и кто ж у вас атаман? – «предводителя» крестьянин отчего-то проигнорировал напрочь.
– Предводитель? (Новичок, в свою очередь, проигнорировал «атамана»; и – то ли нарочито, то ли взаправду – вдруг понизил голос, будто в суеверном испуге.) А вот он…
«Если назначен ты командовать отрядом, благородный юноша, и человек, имеющий на то право, спрашивает у твоих воинов: «Кто старший над вами?», они же в ответ указывают на тебя – знай, о благородный юноша: отнюдь не командир ты еще!»
Может, для ситуации, описанной в «Наставлениях…», это и так. Но сейчас – все иначе. Вообще все.
Как бы там ни было, надо сейчас… что? Дружески приветствовать вопрошающего? Едва заметить его?
Что-то из этого надо, но не сейчас. СЕЙЧАС – сидеть как сидишь, в пол-оборота, лишь боковым зрением отслеживая, куда смотрит угрюмый бородач.
А тот смотрел в основном на плащ, на боевые прорехи в нем. И уже верил.

* * *

Ушел он совсем вскоре. Кроме лошади, в счет следующих поставок ему достался один набор доспехов: предводитель согласие дал. Новичок даже попытался было всучить ему и второй, но «дядя», как-то болезненно усмехнувшись, сказал, что на этот комплект вроде бы есть покупатель, а вообще у них в деревне такие нательные железяки – товар не из самых ходовых.
То-то и оно. Для «лесной войны» броня тоже не в лося корм…
Верхом так и не сел. Обоих лошадей повел в поводу.
Все проводили его взглядами в некотором остолбенении: только сейчас обнаружилось, что их первый поставщик, оказывается, вооружен, причем как-то странно. Притороченный к вьючному седлу, на конской спине покачивался исполинских размеров старинный меч, двуручник с клинком чуть ли не в человеческий рост длиной и рукоятью в половину клинка.

- - - - -

Дневник Наблюдателя

– Ну! А я что говорил! Что я говорил!
Суток действительно хватило. Даже с избытком.
Зеленый плащ – атрибут благородного или, во всяком случае, галантного разбойника. Вид это не то вымирающий, не то изначально редкий; на воле в здешних лесах, кажется, не водился никогда – разве что в виде помеси с одной из местных пород. Главным образом обитают Зеленые Плащи в полуощутимом мире архетипов, иногда материализуясь на подмостках или страницах, в ритме песенных строк, неспешном течении рассказов-у-костра – забавных, страшных, благородных, вообще никаких…
Наш Герой, собственно, свой плащ как раз из сценических реквизитов и получил.
– Так. Понимаешь, что это значит?
– Да где ж мне понять, грешному, мерзкому, извращенному…
Понимать, собственно, нечего, тут разве что тролль не разобрался.
Где-то неподалеку водится такая помесь. Гибрид. Двойник.
– Ну, шеф, я жду.
– Чего?
– Команды «фас!», разумеется. Как еще поступать с почти полублагородным подонком, попавшимся по… гм, по… А! На полпути. Я имею в виду – на пути Героя. Он, может, еще и не половину дороги преодолел к своему Предназначению, но чего не скажешь для красного словца.
– А ты абсолютно уверен, что решать эту проблему надо в стиле «фас!»? Может, наладим сотрудничество?
– С кем? С этим архетипическим полукровкой? Ну… Сюжетный ход вижу и даже, наверно, смогу в него втиснуться. Но надо быть полным короедом, чтобы ползти по этой тропке дальше.
– Убедил. «Фас!»
– Ага, разбежался… То есть я не отказываюсь, но только для этой работы у нас есть другой специалист, совсем-совсем узкий.
– Хорошо, – отвечает Темное Солнце. – Работа есть работа, и долг есть долг.

Тэо о том, как Каато Темное Солнце выполнил два заказа, получив за них много меньше, чем мог

«…Рассказывают, что однажды лорд А вызвал Каато в свое поместье и сказал ему: «Слышал ты, возможно, о моих проблемах с лордом Б. Я заплачу тебе триста монет, если обязуешься ты принести мне его голову. И ответил Каато: «Хорошо. Работа есть работа, а долг есть долг». И, переложив мечи в потайные ножны, пошел он вечером того же дня в дом лорда Б, где давал тот прием по случаю рождения сына. Много было народу в зале, но пресеклись разговоры при появлении Каато, ибо все знали, что если пришел он, то или для того, чтобы найти жертву, или потому, что уже нашел ее. Лорд Б, увидев Каато, не испугался, но сказал ему: «Приветствую тебя, о лучший из блуждающих убийц. Есть ли у тебя дело?» Завязали они разговор о разном и прошли в отдельный кабинет, украшенный панелями из бульдозерных бивней. И сказал лорд Б: «Слышал ты, возможно, о моих проблемах с лордом А. Четыреста золотых дам я тебе с тем, чтобы к завтрашнему вечеру перебросил бы ты его голову через ограду моего владения». «Хорошо, – ответил Каато, принимая деньги. – Работа есть работа, а долг есть долг. Но есть еще одна проблема. Был я сегодня утром у графа А. И триста золотых, что дал он мне за твою голову, лежат в моей сумке». И вскричал лорд Б: «Втрое больше заплачу я тебе, чтобы ты не исполнил этот заказ!» «Нет, – возразил Каато. – Работа есть работа, а долг есть долг».
И, выхватив меч левой рукой, снял голову лорду, а затем ушел так, что его никто не видел.
Утром следующего дня пришел Каато к лорду А, который уже ждал его в тайном зале, куда вел подземный ход. И сказал Каато: «Вот голова лорда Б. Но осталась последняя проблема. Перед тем, как снял я ее, четыре сотни золотых дал он мне, чтобы перебросил я твою голову сегодня вечером через забор его владения». И вскричал лорд А, побледнев: «Возможно ли это? Мертв уже лорд Б, что дал тебе этот заказ. И вчетверо больше могу заплатить я тебе, чтобы ты его не исполнил!» «Нет, – возразил Каато. – Работа есть работа, а долг есть долг». И одним движением пронзил сердце лорда А, а потом снял его голову.
Перебросив ее вечером через стену владения лорда Б, покинул он город.
И никто не пошел за ним вослед.		(А и Б - (?))

3

Дневник наблюдателя

…Если ты ни разу не был в чужом естестве, ты не можешь понять, как оно работает. Не поняв же – нечего пытаться обрастать плотью: в лучшем случае у тебя получится кукла, «маскарадный костюм» из однородного вещества, функционирующий только за счет твоей энергии.
И постигать логику чужих поступков – тоже нечего.
Затрудняюсь понять, как обходятся без этих навыков и опыта здешние правители. Впрочем, обходятся они ПАР-ШИ-ВО.
Я не правитель. Я – наблюдатель. И это мой дневник.
…Долго я искал выгодную точку для наблюдения этой сцены, и нашел таковую в дальнем уголке души пожилого крестьянина, за амбразурами его глаз. С ним – дочь в возрасте невесты, а за пазухой у него – кошелек с небольшой, но греющей сердце выручкой: путь лежит с торжища, где за двух телят и меру пшеницы дали приличную цену. Из-за этого, из-за дочки и выручки, в соседнем со мной закутке души угнездилась маленькая тощая тревога. Ей не с чего расти: на ведущей через лес тропе крестьянин не одинок, многие сейчас возвращаются с рынка.
Какая-то заминка. Полусъеденные шумом листвы голоса, в которых, однако, вроде бы не слышно особого страха или ярости. Слышно там или нет, мой носитель сейчас при дочери и при деньгах. Прижав к груди одни и крепко ухватив за запястье другую, он бросается назад.
Поздно. Из кустов возникает группа пока еще относительно добрых молодцев, главным образом с шестами наперевес. Они не пускают в ход свое оружие, даже не грозят им – но, взнузданная их присутствием, как удилами, толпа замирает.
И вот уже ничего не остается, кроме как стягиваться по тропе вперед, к месту заминки.
Все теперь слышно. Видно тоже все.
Это происходит у подножья старой березы, от которой до деревни как раз полдороги.
Почти все здесь улыбаются. И плотная группа не менее добрых молодцев, на сей раз с оружием посерьезней, чем шесты. И некто в зеленом плаще и черной полумаске, который, подбоченясь, стоит на бочке, выкаченной так, чтобы перегородить тропу.
Даже лицо человека, висящего на одной из нижних ветвей этой самой березы, искажено гримасой, которая может сойти за улыбку.
Только лиц горстки стражников не разглядеть: они смотрят в землю. И они – связаны. И в правительственной форме они.
Повешенный – тоже.
Все понятно, кроме бочки. Явно не на ней покойный чиновник, или уж кто он там, ехал. Специально, что ли, прикатили?
Занятый этой мыслью, старый крестьянин даже пропустил первую фразу того, кто уже вещал, оказывается, с высот бочки. И оттого не сразу сообразил, почему вдруг речь зашла о сне.
– …Спать спокойно! Поганый кровопийца, сборщик налогов…
Вот кто это такой, оказывается. Был.
Узнать его, несмотря на мертвую усмешку, еще можно. Только какой он кровопийца? С ним как раз всегда выходило договориться. Наш ведь, местный. И в сборщики пошел, потому что семью кормить надо и грамоте был обучен. Теперь пришлют вот новый топор, и как начнет он чисто рубить – поди объясни, у кого недород случился, у кого жена больна. А то еще, чего доброго, карательный отряд нагрянет… Эти… демоны… Церберы то есть…
Те, что с шестами, тоже подтянулись сюда, они уже за спиной. И сопят с явным неудовольствием.
Тот, кто с деньгами и с дочерью, порадовался, что его затиснуло в середину толпы. Он был чуть ли не единственным из односельчан, кто сегодня продавал; в основном народ как раз за покупками ходил и с покупками возвращается, медь и мелкое серебро (крупного и не водилось) оставив на рынке. А содержимое корзин и мешков…
Не очень на него позарились, в общем.
Звон. Не оружия.
Под ногами у Зеленого Плаща, оказывается, все это время лежала сумка с правительственной монограммой; и вот теперь он пригоршнями швырял из нее в толпу медно отблескивающие монеты.
Как-то сомнительно было, чтоб только такие деньги сборщик возил в своей суме, но крестьяне мялись не от этих сомнений. Впрочем, к кому монеты падали совсем близко, тот и не очень мялся.
– Не зевай, мужички! Бери, пока дают! – это хохочет свита Зеленого Плаща.
– Мы – как лесной ветер! – выкрикнул вдруг их предводитель, перекрывая хохот. – Сегодня тут, завтра здесь…
В мозгу крестьянина одновременно промелькнуло восемь с половиной мыслей, так что я сумел распознать лишь эту самую половину: «…Стало быть, придет беда – поди докричись!..»; а он и этого не сумел.
Это уже прошлое. В данный момент Зеленый Плащ плавно перешел на тему, как он помогает беднякам и любит прекрасных дам – кстати, не желает ли юная красавица скрасить его… гм… дни, разделив с ним благородные тяготы лесного лагеря?
Толчок сердца. Именно к нему, а не к укрытым на груди деньгам, дернулась непроизвольным движением рука. А вторая рука, так и не разжавшаяся вокруг дочкиного запястья, вдруг стала совсем каменной.
Молодцы вокруг бочки охотно раскатили губы в единой на всех ухмылке, но тут же им пришлось, с гораздо меньшей охотой, сворачивать ее обратно: атаман, видимо, попросту был лишен способности не перескакивать с одной темы на другую. Вот он уже о пленных стражниках говорит.

* * *

Интересно, сумею ли я без прикосновения к его ауре угадать, кто он таков?
Попробуем…
Слишком необычен он на вид и на слух для простого буколического атамана из дремучих лесов. Похоже, все-таки имеет (имел?) некое отношение к воровской гильдии. Или актерской.
При том меч у него со слишком витиеватой гардой…
Ну, все же не совсем гморковское оружие, не надо так.
Прошу прощения, я, кажется, отвлекся.		(и?)

* * *

– Ну да – если б вы не навалились этак-то, по трое на одного… – говорит самый молодой стражник.
(Только что предложено было их просто выпороть и отпустить – мы, мол, не псы цепные, а люди со всеми достоинствами. Правда, ежели какой стражник кого из присутствующих в свое время обидел или утеснил – так может обиженный его хоть насмерть порешить, никто перечить не будет.)
Обиженных не нашлось. Тогда и заговорил стражник, угрюмо, но при том как бы с вызовом.
Только успел он это произнести, как покинувший ножны клинок Зеленого Плаща, возмущенно свистнув, действительно ловким ударом располосовал веревку, стягивающую стражниковы запястья. Товарищей его освободили уже рядовые разбойники, даже не выразив особого удивления.
Пока те разминали затекшие конечности и, поглядывая на разбойников, тянулись к оружию, атаман успел галантно раскланяться с девушкой – и отец, так до сих пор не произнесший ни слова, снова чуть не раздавил ей руку.
А потом…
Ну да, да, ловок Зеленый Плащ и опытен. А стражники (они тоже из местных) свои алебарды держат как оглобли. Им (стражникам) и уследить за противником мудрено, не то что понять, каким образом тот ухитряется перескакивать со стола на стол… то есть с бочки на телегу, обезоруживать одним ударом чуть ли не троих сразу, набросив плащ на голову четвертого, толкать его в объятья пятого – всего их пять как раз – а потом опрокидывать им на головы корзины с яблоками, ибо канделябров здесь, к сожалению, нет.
Да еще подмигивать все той же девушке. К счастью, руку из отцовской лапищи она потихоньку вытащила.
…Вдруг вышло так, что стражник – тот самый, молодой – удачно отбил атаманский удар. Потом еще один. И еще.
Страшно вознегодовал Зеленый Плащ и, на очередном выпаде все же дотянувшись до стражника, не рассек пояс его штанов, как то делал прежде с другими, не выбил алебарду, даже сердце не пронзил – а вспорол ему живот.
Пауза.
Кажется, этот эпизод не предусмотрен в пьесе.
– Так будет с каждым, кто служит, э-э… Злому Барону!
Реплика подана уверенно, но – пауза. Молчат стражники, поддерживая кто штаны, кто штаны и оружие; молчат зрители.
Разбойники тоже молчат, однако по другой причине, уважительной, но для остальных еще не очевидной.
С ветвей соседнего дерева за этой сценой сквозь оптический прицел своего арбалета наблюдает Каато. Конечно, наблюдает он не просто так, и большая часть лесных молодцев, что стоят (стояли) позади толпы, уже лежит в кустах со стрелой в спине, в груди, между глаз – это уж как показалось удобнее Каато. Падать совсем беззвучно они все-таки не обучены, однако производимый во время схватки шум мог перекрыть еще и не то.
В данный момент из этих самых кустов слышится сопение, хруст, ругательства в адрес какого-то Вэтмэна или Батмана (произношение неразборчиво): «Ненавижу черные плащи. И зеленые тоже! Будь проклят последний день, в который я ползал по-пластунски…» Через какое-то время оттуда появляется не так уж плохо ползущий по-пластунски Хардыд, действительно в черном плаще, полумаске с летучемышими ушками и с неизменным посохом в зубах.
Каато посылает мне слегка удивленную телепатему: «Почему его еще не заметили?» С ответом медлю: Темному Солнцу, на которого заклинания самого крупного калибра не действуют даже в упор, мудрено объяснить, что такое «маскировочная магия».
– Трепещи, несчастный! Смерть твоя уже пришла!
«А теперь почему его заметили?» – снова вопрошает Каато.
Сомнений в том, что заметили, конечно, нет. Немая сцена стала еще в четырнадцать раз немее.
– Чую запах битвы! – церемониально воскликнул Зеленый Плащ громовым голосом, описал клинком изящную восьмерку и рухнул как подкошенный: Каато счел, что вступать с таким противником в ближний бой ниже его достоинства.
Извращенный Клирик воздел к небу свой посох – и оттуда (именно что и не разобрать, из посоха или с неба) беззвучной вспышкой ударила ветвистая молния. Когда глаза всех участников сцены вновь обрели способность видеть, на месте, где упал Зеленый Плащ, не осталось вообще ничего. Даже плаща.
По этому поводу Темное Солнце телепатемы не посылает: как раз на такие штуки в Хардыдовом исполнении он уже насмотрелся.
На довольно долгое время Очень Немая Сцена превращается в Очень Слепую. Нарушил всеобщее молчание, разумеется, именно Хардыд.
– Могила неизвестного атамана… – задумчиво произносит он, глядя на выжженную проплешину. Отвязывает от пояса веревку, к которой прицеплены три свистка зеленого цвета, и, раскрутив над головой, подбрасывает ее вверх.
Он на службе. И это сигнал.
Давно уже изнывающие от нетерпения каратели врываются на просеку с двух сторон. Дела им, честно говоря, практически не находится, но само их присутствие превращает все еще немую сцену в очень шумную и тесную.
– …Нет, едва ли, – это Хардыд как бы отвечает на незаданный вопрос командира карателей. – Правда, был тут какой-то фигляр, паяц балаганный…
– И что?
– Ничего, – в голосе Хардыда звучит крайнее презрение. – Только молнию зря потратил. А НАСТОЯЩИЙ Зеленый Плащ – он, конечно, далеко отсюда. Поди застань его врасплох – ведь сегодня тут он, завтра здесь… как лесной ветер… Кость в горле, заноза в пятке… И нет от него покоя… Хотя мы его, разумеется, в конце концов изловим: ведь эти вот добрые граждане именно для того здесь и собрались, чтобы чистосердечно поведать горячо любимым властям, где именно скрывается подлинный самозванец! Нет? Не для того собрались?
Очередная пауза. Слушатели изо всех своих сил соображают, как им надлежит реагировать.
– …А в таком случае что вот эти здесь делают? – жест в сторону крестьян. – Подумаешь, велико событие: какие-то злодеи повесили правительственного сборщика, но доблестные церберы вовремя подоспели, успешно истребив их всех…
Жест в сторону командира карателей. Тот прямо-таки расцветает: теперь ему хоть что-то ясно. Например, что он получит повышение.
– …Так что быстро все вон отсюда! Ра-зой-дись!
Уж эта-то команда наверняка относилась не к церберам, но их тоже чуть не унесло прочь: очень уж Баронские интонации вдруг прозвучали в голосе.
А потом Хардыд вновь поднял над головой посох – и они едва успели зажмуриться.
Вспышка.
Командир судорожно сглотнул. Он уже много раз видел, как Верховный Советник исчезает именно таким образом, но все еще не мог привыкнуть. Впрочем, судя по торжественным цветам вспышки, это не рядовое исчезновение, а плановая телепортация в Столицу.
Каато след простыл уже минут десять назад.
Меня тоже.		(?)(?)(?) (и Хардыд, и Каато – совсем как неродные… и спланировано криво. И в чем дело с атаманом – непонятно… А не выкинуть ил нафиг?)

V. Время встреч

1

Дождь бегал по крыше, дробно стуча мокрыми пятками. Слева, возле стропил, он уже протоптал ее насквозь, и холодный ручеек, пока еще робко, потянулся тонким кривым щупальцем к ногам одного из двух людей, пережидавших в доме непогоду. Тот осторожно согнул колени. Встать и перебраться на другое место он не мог: разбудил бы второго.
Скоро, наверно, все-таки придется будить: глухо бормотал второй сквозь сон, со всхлипом втягивал воздух, будто отгрызая от него куски. Но пока что есть у него несколько минут сна.
Если, конечно, дождевое щупальце не ответвит еще один отросток. Вот этот, уже наметившийся…
Взгляд лег на змеящуюся вдоль пола струйку тяжело, будто плита из черного камня. И ручеек как-то съежился, свернул на полпути, так и не коснувшись щеки спящего.
Тот, кто не спал, – усмехнулся. Ну, сложил губы в какое-то подобье усмешки. Со стороны, наверно, еще страшней была эта улыбка, чем взгляд.
Некому смотреть со стороны.
…А леденящую силу своего взгляда он знал. Магия это была, не магия – но что-то вполне настоящее.
Было. Или – стало.
Ведь не было же этого в ту пору, когда юный Чагни из прославленного рода Нименкор (ну, как незаконнорожденному ему лишь три последних руны от родового имени полагались – так что из того?!) воспитывался в благородном доме советников Нименкоров. Воспитывался как сын – да ведь и был сыном.
Гражданином первой череды числился советник Нименкор; по меркам вольного города (будь проклято и неназвано его имя!) этот ранг уж всяко выше баронского. Сам же статус вольного города – не ниже герцогства. Свято уверены в этом все вольные города, будь они – вместе с герцогствами и баронствами, скопом! – прокляты и неназваны. Веками хранят они эту уверенность. И есть у них средства ее подтверждать.
Пока – есть. Владыка Мира – настоящий, Темный, а не тот, которого почитают глупцы – еще терпит это, как терпит многое другое. Он терпелив. Но уже даден Им знак, и призваны на битву сыновья Его!
Сыновья…
Нет, ничего в ту пору не знал Чагни о Владыке и знаках, которые пошлет Он.
В том и была его вина. Но это он тоже понял много позднее.
А тогда – ничего не понимал он. Тогда все дороги ему были открыты: нет в вольном городе запретных путей для юного отпрыска из достойного семейства. Столь достойного, что даже бастарды там носят родовое имя, пусть и усеченное до трех последних рун.
Могло случиться, что Чагни его унаследует даже и в неусеченной форме. Так обычно и бывает, когда бастард – единственный сын…
Могло. Не случилось.
И когда достопочтенный советник Нименкор с какой-то неприличной поспешностью, даже не выдержав до конца полагающийся вдовцу шестимесячный срок траура, вдруг женился повторно – все догадывались, к чему дело идет. Кроме его сына. Полутора годами он был старше своей… ну, приемной матери (нет! то-то и оно, что не была послана в магистрат соответствующая грамота! а ведь могла бы, и тогда, наверно, магистрат без споров утвердил бы незаконного в статусе младшего; такое тоже сплошь и рядом случается) – а все равно не догадывался.
Даже не отец ему глаза открыл и не родня не-приемной-матери. Друзья постарались.
Опять же – с неприличной поспешностью. Считанные недели спустя свадьбы (все еще полугодовой траур не истек!). На торжественном приеме в честь долгожданного вступления в должность заместителя достопочтенного советника.
(О-о-о, это утонченная церемония, вкус которой может оценить только уроженец вольного города – да будет он проклят и неназван вместе со всеми уроженцами! Члены городского Совета, ни много ни мало, бессмертны: тот же советник Нименкор как впервые был избран в магистрат, чуть ли не в конце Третьей эпохи еще, так до сих пор и существует. Вот только заместители у него меняются. И время от времени заместитель, как бы это сказать, получает повышение.
Заместителем же ВСЕГДА является старший сын. Или объявленный таковым. И в должность свою он обычно вступает даже не при рождении, а на много месяцев раньше. Едва лишь станет известно, что жена соответствующего советника тяжела.
Если же по истечении этих месяцев рождается дочь, то в благородных семействах принято объявлять скромный траур по поводу безвременной, в самом начале службы, кончины юного заместителя. Что ж поделать, ведь заместители – тоже люди; и, как таковые, они смертны. Увы.)
Вот на той церемонии, семейном празднике городского значения, впервые были сказаны слова об отпрыске, которого наконец-то, после стольких лет, дожидается благородное семейство. И слова о «всяких там кухаркиных сыновьях» – там же были произнесены, тогда же.
Не отцом. И не родичами со стороны матери. Они лишь в бездействии, молчании виновны были.
А в слова все это облек человек, которого Чагни только что считал другом. Молодой человек из хорошей семьи, тоже заместитель советника. Много советников в вольном городе, да будут они прокляты и неназваны вместе с ним…
И вот так сказанное, названное, стало – свершившимся. Впрочем, в тот день свершилось многое, и семейное торжество было очень даже испорчено. Блестящая, замечательная, ни у кого не вызывающая сомнений будущность одного из заместителей (нет, не сводного брата Чагни!) – тоже.
…Он снова усмехнулся, растянув губы в страшном оскале. Спящий дремотно раскинул руки – сквозь шум дождя коротко и очень чисто звякнули колокольчики, – потом вдруг, не просыпаясь, пробормотал что-то, всем телом подался к стене.
Тот, кто не спал, осторожно встал на ноги. Черный балахон скрывал движения, скрывал очертания фигуры, но все же было видно – найдись кому смотреть: человек этот очень высок, худ и сложен угловато. Так что двигаться ему вроде бы надлежало с журавлиной неуклюжестью.
Но у окна он оказался совершенно беззвучно и как-то одним движением. Не с кошачьей мягкостью: нет, ничего у него не было общего с этим зверем. Как тень. Или – как блик, пущенный зеркалом.
Если бывают зеркала, отражающие вместо света мрак.
…Вообще-то благородный отпрыск отнюдь не обязан выходить на поединок со всяким там служанкиным отродьем. Даже если ему брошен вызов. Другое дело – как этот вызов брошен!
Тогда Чагни ни о чем вообще не думал, он даже и помнил этот эпизод плохо. А вышло – что обставил он свой вызов так, как если бы это планировалось заранее, долго и тщательно. Теперь, посмей противник от дуэли отказаться – его бы всю жизнь поздравляли с битой мордой. Причем не только в достойных семействах, но и вообще везде, от публичных домов до просто городских улиц. У вольного города в этом смысле кодекс чести особый.
Могли, конечно, возникнуть чисто формальный сложности: так, Чагни, в ходе публичного мордобития как бы официально признавший себя «кухаркиным сыном», право на городской меч, пожалуй, утратил. Но он им, ко всеобщему удивлению, и не пытался воспользоваться. Ни правом, ни мечом.
С тяжелой кованой кочергой вышел он на поединок. А за пояс, вместо благородного кинжала, демонстративно заткнул большой кухонный нож.
(А ведь вовсе не из кухонной прислуги на самом деле попала его мать в особняк советника Нименкора! Она, кажется, швеей была.)
Как смеялись над этим его бывшие друзья, их общие друзья, юноши из хороших семей! И как же быстро оборвался их смех, когда от удара граненого стержня изящный дуэльный клинок вдруг лопнул, как ледяная пластина; а потом…
В общем, финал у этого действа, за которым с упоением наблюдал весь город, оказался совершенно неожиданным.
Потом был второй акт пьесы, с попыткой судебного разбирательства, причем главный довод звучал так: «Разве может быть признан законным и честным бой, в ходе которого некий ублюдок жестоко погубил наиблагороднейшего отпрыска?». Вопрос так и остался без внятного ответа: тут уже советник Нименкор пустил в ход все свое влияние. Что бы он сам ни думал по этому поводу – ему было не забыть, из чьего дома происходит вышеназванный ублюдок. И чья репутация пострадает, если данного ублюдка отправят на виселицу.
В конце концов, раз уж вольному городу не нужен опасный и сомнительный субъект по имени Кор Чагни, то город имеет право попросту отторгнуть его от себя.
Отправляясь на поединок, Чагни вышел из ворот отцовского особняка в черном, траурном одеянии: единственный в уже не своей семье он продолжал соблюдать траур по той, которая, собственно, тоже не была ему матерью, даже приемной. Вот так, в чем был, он и уходил теперь из городских ворот. Даже без узла за плечами. Но – опираясь, как на посох, на все ту же кочергу.
На окраине его ожидали несколько бывших сверстников, тех самых, «серебряная молодежь», из хороших семей. Они и сами, наверно, не очень знали, для чего тут собрались: посмеяться напоследок, убить или, может быть, проститься чуть ли не по-прежнему, по-дружески. Так и не узнали этого. Напоролись на взгляд уходящего, равный убийству – и вообще к нему не подошли.
Да, в ту пору уже был у него такой взгляд. Потому что он, пусть лишь проблесками еще, предчувствовал грядущее знание: мир, сотворенный Единым – сотворен неправильно. И достоин лишь одного.
Разрушения. Смерти.
Это знание пришло к Чагни внезапно, и было оно – абсолютным. Так что теперь он ни на миг не колебался насчет того, чему будет посвящена вся его дальнейшая жизнь, сколько ее ни осталось.
Но знание это – только для него. Ученикам рано делить с ним эту ношу, рано знать, во имя чего носит он, не сменяя, траурные одежды. Даже старшим ученикам – тем, что сопровождают его почти с самого начала.
Даже тому, кто лежит сейчас рядом, на земляном полу…
Спящий забормотал что-то, быстро и лихорадочно, будто споря с невидимым собеседником. Засмеялся негромко. Умолк. Потом – рассмеялся снова.
Чагни знал, что это означает. Наклонившись, прикоснулся к плечу лежащего.
С радостным смехом вскочил спящий, в полусознании шаря вокруг себя руками: то ли хватался за что-то, то ли искал оружие, которого нет. Выражение его лица менялось беспрестанно, отражая все возможные виды веселья: от глуповато-счастливой улыбки до исступленного восторга, как у совсем маленького ребенка при виде целой горы сластей. Лишь в глубине зрачков черным огнем горел ужас.
Или горе.
Звон бубенцов празднично метнулся меж глинобитных стен.
– Очнись, брат, – тихо проговорил Чагни.
Его спутник замер, остановившись на полудвижении. Медленно и осторожно, будто держа на весу полную до краев чашу, повернулся на голос.
Колокольчик при этом звякнул тихо-тихо, и лишь единожды.
– Снова видел тот самый сон, Медведь?
Тот, кого назвали Медведем, молча кивнул. Даже это движение у него получилось необычным, каким-то судорожно-осторожным, будто по-прежнему удерживал он на весу чашу, боясь расплескать.
– Молчи. Если тебе так легче – молчи.
Какое-то время Медведь, кажется, пытался следовать этому совету. Но – лишь несколько мгновений.
– Дело не в том, что мне легче, Старший…
В голосе его еще звенел восторг, но с лица он  гримасу веселья уже согнал, привычно заменив ее маскоподобной неподвижностью черт.
Далекий гром рваным треском протянулся через все небо. Капли били в крышу, словно небо прорвало.
Чагни ждал. Медведь, такой, как он есть сейчас, обычных, не вещих снов видеть не умеет, лишен он этого дара. А этот вещий сон, по всему видно, оказался совсем уж особенным. Иначе не стал бы Медведь стонать от боли; пусть даже у него – такого, как он есть сейчас, – стон оборачивается хохотом.
Вот и за это тоже мир заслуживает погибели. За то, что сделано с Медведем. И другими такими, как он.
– Я не знаю, Старший, что это было, – Медведь, окончательно справившись с собой, натянул маску и на голос, сразу ставший глуховато-равнодушным. – Два войска, из людей и… не очень из людей вроде бы. Не сражаются – стоят, смотрят. Холмы какие-то – огромные, крутые, все из камня…
– Горы.
– Горы… – Медведь словно покатал языком незнакомое слово. – Может быть. Не знаю. И – дыра, яма. Воронка. Черная. Без дна совсем, насквозь, внизу – звезды, багряные…
Он замолчал, точно всего себя скрыв под маской. Пару раз тихонько подали голос вживленные в тело бубенцы – но умолкли и они.
– И ты падаешь туда, – проговорил, наконец, самым обычным голосом.
С минуту Чагни ждал, не будет ли сказано еще что-нибудь. Потом улыбнулся – не смертельно страшной своей усмешкой, а почти обыкновенно. Успокаивающе коснулся плеча своего спутника:
– Ну, что ж. Я всегда знал, что не бессмертен, брат.
– Я не понял так, что это была твоя смерть. – Силы Медведя были уже на пределе, в голос ему вдруг скакнуло лютое веселье – он поспешно прикрыл лицо рукой в огромной перчатке, будто опуская забрало. Только глаза теперь были видны, как сквозь прорезь шлема. Исходящие немой болью. Но – в разбегающихся лучах веселых морщинок.
Вот так, зрачки в зрачки, Чагни, понятно, смотрел на Медведя не тем своим взглядом, от которого люди шарахаются прочь, ощутив прикосновение смерти. Медведь все-таки был одним из тех, с которыми это у него получалось.
Великий это дар, великая милость Владыки – что позволяет он забыть о тяжести ноши, когда ты в кругу своих ближних учеников. Вот только переложить ее вес на них не позволяет, даже частично.
Да Чагни и не принял бы такого позволения. Ни от кого. Даже от Владыки.
За это, должно быть, и избрал его Владыка…
– Дождь кончается, – только и сказал он Медведю. – Пора.

* * *

Они вышли еще по дождю, когда народ таился под кровом, а у кого крова не было, все-таки находил, куда забиться, или уж кутался в рогожу от макушки до пят. И никто не заметил их ухода.
А едва лишь распогодилось – тут же хлынула на улицы толпа, спеша наверстать время, упущенное, конечно, по целой дюжине серьезнейших причин, а вовсе не потому, что мокнуть было неохота, что вы! И в этой пестрой, разномастной, содержащей порой диковинные компоненты каше два неприметных зернышка затерялись сразу и намертво.
Не то чтобы в этом была особая нужда, но… Незачем давать обреченному миру шанс продлить свое гниение. Здешний градоначальник – человек, кажется, служащий без воодушевления, однако умный и цепкий (в свите Владыки он бы очень пригодился – но пока подступа нет). И он, судя по некоторым признакам, что-то почувствовал уже.
– Горячие! С луком! А ну, кому горячие! – тетка с до отказа наполненной пирожками корзиной ломилась сквозь толпу, держа эту корзину наперевес, как копье. Чагни подчеркнуто смотрел вниз, себе под ноги, так что на его взгляд-для-чужих она не напоролась, невредимой прошла мимо. – Горячие…
– Да не прись ты прямо под лошадь, умница!
– Сам умница!
– Это… Ну ему, значит, и присудили. Чтобы, того, знал, как…
– Ой, мама, смотри ка-акой!
(Это не про Медведя ли? Нет. Медведь сейчас не «ка-акой», а самый обычный. А что необычного – под мешковатым плащом не разглядеть. И не расслышать.)
Путь их лежал сейчас через рыночную площадь. На днях тут задумано проводить стрелковые состязания городского масштаба, так что все нестационарные лотки, конечно, будут убраны. И сейчас что лоточники, что покупатели стремятся как можно полнее использовать оставшееся время. Которое деньги.
Вот так, градоначальник. Если даже твои шпионы и держат след в уличной толпе – пусть испробуют рыночной.
– Семь медных? Ско-олько? Они что, эти цыплята, золотые у тебя, да?!
– Ну, куда ты с тачкой, ты б еще с телегой сюда, дядя…
– Свежие! Горячие!
– Холодное! Свежее!
– Ой! Украли! Ой, держите! Да не того…
– Мужчина! Где такую кочергу брали? Вы-вы, мужчина в трауре!
Так. А вот это – точно не про Медведя.
Чуть-чуть только поднял глаза Чагни, скользнул взглядом по любопытному. И тот моментально осекся, отстал, исчез в каше толпы.
Но это был единственный раз, когда на них вообще хоть какое-то внимание обратили. Дальше, миновав площадь, они двигались уже совсем без приключений.
…Небольшой дом. Не на окраине, не в бедном и преступном квартале – там-то как раз много не по-хорошему заинтересованных глаз и ушей. Именно что средний. И район – средний.
Тут, пожалуй, крыша не протекает. Впрочем – смотря в какой дождь…
Медведь постучал условленным образом – и отшагнул в сторону, спрятав правую руку под балахон. Зря. Чагни опасности сейчас не чувствовал.
Спустя положенное время дверь отворилась. Человек, вышедший из нее, даже не задержался на пороге; сразу повернул влево (правильно, так и должен был) и почти торопливым шагом двинулся прочь. Даже издали было видно, как ему хочется оглянуться, ну хоть на мгновение.
Но он был из младших учеников. И ему не полагалось видеть никого из ближней свиты Владыки. Во всяком случае – днем, на свету, когда можно узнать их в лицо.		!

- - - - -

Дневник Наблюдателя

– Так, поздравляю, мессир: у вас уже есть левые эсеры.
– У нас есть.
– Нет-нет, увольте, батенька. Отстраняюсь. Я с такими корчагнинцами ни в одном Мире не работал и не вижу причин, чтобы начинать в этом.
– Собственно, чем они хуже других?
– Да что ты как ребенок: «хуже», «лучше»… Я им попросту ни к чему. Мне они, как сам понимаешь, тоже. У них устоявшаяся и некобели… не-ко-ле-би-ма-я система ценностей, иерархия приоритетов, причем не внешняя, напоказ, а именно что нутряная. Ну и где здесь, спрашивается, поле для моей деятельности? Эти ребята четко знают, во имя чего и кому они служат. Между прочим, служат они тебе.
– Да?!
– Ну, по их мнению. Ты ведь у нас Демон Изначального Зла – не забыл?
– М-да. Ну ладно, раз уж сочинились такие, попробую использовать.
– Они тебя тоже.
– Да нет, в самом деле: не изгонять же их из замысла! Пригодятся.
– Ты им тоже. И отнесись к этому предупреждению серьезней, котенок: у таких деятелей, уж поверь, весьма своеобразные отношения с теми, кому они служат. Мяукнуть не успеешь, как ролями поменяетесь.
– Мяу.
– Успел, признаю. И давай переключимся: у Героя сейчас этапная встреча, очередная из.
– Кто на сей раз?
– Не поверишь – гость из первого тома.
– Еще как поверю. Они хоть друг друга узнали?
– Пока думают, что не.

- - - - -

2

– Что привело вас в наш лагерь, тар?
Маллин произнес это с полной мерой учтивости, но смотреть на собеседника все-таки избегал, пытаясь – может быть, и успешно – скрыть недоумение. Все остальные, кроме этого самого собеседника, вообще не знали, что говорить, что думать и что делать. А смотреть им было стыдно не только на него, но и друг на друга.
Разброд был в лагере и тягостное шатание.
Чистюля и Роул Жердинка, которые формально и были тем, что привело в лагерь этого… гостя, пленника (как его прикажете называть?) – а скорее, впрочем, это он их привел – так вот, они находились сейчас даже в лучшем положении, чем все остальные. По крайней мере, твердо знали, чего им хочется.
Провалиться сквозь землю. Вот прямо сейчас, пока еще не начались смешки.
Только гость–пленник–неизвестно кто воспринимал все происходящее в высшей степени непринужденно. Возможно, он и в самом деле до сих пор не понял (для благородных рыцарей это, кажется, вообще характерно), в какой лагерь он со всей этой своей непринужденностью вот так запросто явился.
Впрочем, это вряд ли. Меч свой он совершенно естественным образом сдвинул под руку, да и расположился сейчас так, что стрелять в него, не задев Маллина, было весьма затруднительно.
Хотя, наверно, можно попытаться…
– Да так, тар, ничего особенного, – произнес рыцарь ровно за миг до того, как кто-либо окончательно созрел для такой попытки. – Просто ехал по делам мимо, вот и подумал: есть ли причина, отчего бы одному благорожденному тару не заглянуть к другому благорожденному… м-м-м… обитателю здешних мест?
Имени Маллина он не спрашивал, своего тоже не назвал.
– Вы правы: абсолютно не вижу такой причины, тар.
…Роул с Чистюлей, караулившие тропку на дальних подступах, заметили его еще издали. Даже удивились: какой это глупец в одиночку, не остерегаясь, через их лес едет? Давно уже от этого отучены и городские стражники, и люди окрестных владетелей.
Встретить его, такого неосторожного, они расположились со всем удобством, в одном очень подходящем для этого месте. Тропинка там круто сворачивает, огибая испокон веков лежащий поперек прогалины древесный выворотень – и едущий по ней всадник почти беспомощен.
Вот там он их и встретил. Уже по эту сторону поваленного ствола. Они только-только заняли в засаде привычные места (сидячее и лежачее) – как вдруг сзади раздалось вежливое покашливание.
Как он вычислил саму засаду – отдельный вопрос; им, кстати, надо будет заняться серьезно. Может быть, даже вообще пересмотреть всю систему безопасности дальних подступов, раз уж такие дела.
Ну, а вот каким образом проезжий рыцарь так точно определил местоположение караульных в этой засаде – не такая уж проблема, даже если сами они пока что теряются в догадках. Конечно, по запаху. Роул-то притерпелся, а сам Чистюля – и подавно.
Маллин ему чуть ли не дважды в неделю прямой приказ отдавал, причем тот в самом деле почти без пререканий удалялся к реке и даже возвращался примерно вдвое менее грязным. Но, во-первых, и этого хватало, а во-вторых, прежнее состояние Чистюля наверстывал очень быстро.
Что поделать. Не все подвластно даже предводителям.
Наверно, герцогский трон вернуть проще, чем отмыть Чистюлю дочиста.
…Впрочем, на самого Чистюлю с его дубиной рыцарь обратил удивительно мало внимания. Зато к Жердинке он все время держался так вплотную, что длинный лук Роула перед длинным же мечом нежданного гостя преимуществ, мягко говоря, не имел. Ни в дальнобойности, ни в скорострельности.
А поскольку заезжий тар свой меч выхватывать не спешил – наоборот, вступил в довольно-таки уважительную беседу – то и Роул с Чистюлей решили вести себя соответственно. Вот так, вежливо переговариваясь (о чем именно – Жердинка потом, сколько ни тужился, не смог вспомнить; а Чистюлю и не спрашивали), они и пришли в лагерь прежде, чем возникла острая необходимость кого-нибудь убивать. Все втроем, не уточняя, кто кого ведет под конвоем. В их лагерь. Куда еще ни разу чужак при оружии живым не попадал.
– Отобедаете с нами, тар?
– Если тем не стесню вас, тар.
Счастье еще, что именно тогда в лагере не было Анэйи. Иначе бы точно кого-нибудь уже убили.
Анэйя со связкой подстреленных зайцев явилась, когда обед уже подходил к концу. Рыкнула на Чистюлю с Роулом так, что тех мигом унесло обратно на пост (Маллину, честно говоря, надо бы о том самому вспомнить, причем давно!), но, кажется, не все в этой диковинной ситуации поняла. Хмуро поглядывая на всех сразу, села в сторонке, все-таки достаточно удивленная и настороженная, чтобы к ней не тотчас сунулись с объяснениями. Даже рыцарь, вознамерившийся было поблагодарить за гостеприимство «прелестную хозяйку лесных чертогов», как-то осекся. На редкость вовремя.
Все мрачно и молча жевали, лишь Маллин с гостем уже из последних сил пытались поддерживать непринужденную беседу.
– Дозволительно ли все же будет спросить, тар, что за дела – конечно, если разглашение их сути не противно вашей чести – привели благорожденного владетеля из дальнего Уэстваллада в наши неспокойные рубежи?
Пожалуй, Маллин перестарался: и с чтением гербовых знаков на довольно-таки потрепанной куртке, и с цветистой церемонностью фразы. Рыцарь-то, по всему видно, был из дальноокраинных. Он сосредоточенно нахмурился, подбирая слова.
Все прочие, дохлебав и дожевав, начали уже вполне недвусмысленно скапливаться у него за спиной. Они словам Маллина не очень удивились. К тому, что предводитель у них особенный, не чета окрестным атаманам, уже привыкли, даже начали этим гордиться. И вообще, может, благородных таров и полагается расспрашивать (допрашивать?) таким вот образом!
– Дела… – наконец, ответил уэствалладец. – Да, есть дела. Долг. Пожалуй, даже – долг чести. Рассказать о нем – ущербу чести не будет, но… – Он как-то безнадежно махнул рукой. – Словом, не хотелось бы мне этого делать.
Запас церемонных оборотов, как видно, был исчерпан, и теперь он говорил попросту: равный с равным, один благородный тар в гостях у другого. Ну-ну.
– В обитель Целас я по делам этого долга еду, – уточнил, смягчая свой отказ.
А вот эту обитель он упомянул напрасно. Совсем. Причем ведь никто за язык его не тянул…
– Вам что-то должен ее настоятель, тар? – спросил Маллин почти торопливо. При упоминании обители, с которой они враждовали чуть ли не сильней, чем даже с городской стражей, на его бойцов мгновенно нападал нестерпимый зуд: чесались руки.
Но рыцарь то ли не смог, то ли не захотел понять намека.
– Должен… – он словно покатал это слово языком, попробовал его на вкус. – Боюсь, что скорее ему должен я. Не службу, не услугу. Но и не месть. Просто – должен.
Для большинства слушающих его сейчас это было слишком сложно. И они сгрудились за его спиной уже с откровенной враждебностью.
– Ха! – смешок Маллин чуть утрировал, по всем правилам сценического искусства, чтобы до самых задних рядов донеслось. – Почтенный отец Ламтор, уверен, считает, что мы тоже должны ему очень многое. Но он ошибается. Это ОН с нами расплатился еще не до конца!
Краешком глаза он все время посматривал на Анэйю. Она с миром бродячих актеров прежде не соприкасалась, но ее уж точно сценическими штучками не проведешь. Вот вскочит она сейчас – даже не хватаясь за оружие, просто резко встанет, с этим своим выражением на лице – и тогда в лагере действительно кого-то убьют. Может быть – многих. Даже скорее всего.
Ничего подобного Анэйя не сделала.
После чуть более долгой, чем в театре, паузы слушатели засмеялись. Вот уж и вправду – еще многое предстоит уплатить отцу-настоятелю, хочет он этого или нет!
Присоединись рыцарь к общему веселью – сразу бы отпал риск, что кого-то убьют в их лагере. Но он даже не улыбнулся.
– Мне настоятель, пожалуй, тоже кое-что должен, – это было сказано как-то устало. – Жизнь. Мою. Прошлую мою жизнь, какой она была до того, как… Не знаю, правда, возвращают ли такую вещь, даже если уплачен долговой заклад. Ну, а если он не выплачен – тем более…
Тут, по «Жесте о благородном разбойнике», Зеленому Плащу следовало сказать что-то вроде «…Значит, сам Единый велит вам присоединиться к нашему отряду, тар! И уж поверьте: вместе мы заставим злодея вернуть вам долг!» Но сказать такое сейчас не выговаривалось. И совсем не потому, что сразу после этих слов кого-то наверняка убьют.
– Что нельзя откупить, то можно выиграть, тар, – сказал Маллин сам не очень понимая, к чему. В ответ рыцарь только безнадежно махнул рукой, при этом ухитрившись не убрать ее далеко от эфеса лежащего поперек колен меча:
– Вряд ли, тар. Отец Ламтор в благородные игры не играет…
(Ах вот к чему, оказывается, разговор свернул именно на эту тропку!)
– Раз так – отчего бы в них не сыграть нам с вами, тар? Например – в «три врага»?
В этом предложении было сразу два потайных кармана. Один – для гостя-пленника, второй – для всех остальных.
Первый открылся сразу, едва «три врага» принесли. Весь отряд радостно зашумел и как-то разом пришел в отличное состояние духа: драгоценный ларец не узнать было трудно. Наверно, и вправду отец-настоятель не обучен светским забавам, а «три врага» для клириков вообще греховны – но ему именно эту доску и фигурки везли совсем не для игры. Просто вдруг решил наместник укрыть в монастыре часть городской казны (видно, не так уж спокойно ему в городе сидится!). А треугольный ларец, если мерить деньгами, тянул где-то на четверть этой части, вряд ли меньше.
Это был один из удачнейших их налетов. И не потеряли они в тот раз никого.
…А последний из потайных карманов все еще оставался потайным. Рыцарь на доску глянул с интересом, но открывать ее пока медлил.
– И каков же будет заклад, тар?
– А что вы предложите, тар?
– Нечего мне предложить, тар. Конь со мной и меч со мной, со мной они и останутся. Рыцарское оснащение я теперь в заклад не ставлю.
Лошадь его была привязана рядом с тремя отрядными конями на краю поляны, и при этих словах по лицам тех, кто стоял за его спиной, снова прошла коллективная улыбка. Но меч действительно оставался при нем, и улыбаться по этому поводу отнюдь не следовало.
– Даже в благородных потехах, тар?
– Особенно в них, тар!
И тут Маллин вздрогнул. Ему вдруг показалось, что глаза собеседника уперлись в него с яростно вспыхнувшей ненавистью, словно два раскаленных добела копья. Именно что показалось. Взгляд рыцаря как раз в этот миг сделался пуст и мертв, невидящ; так что, наверно, не только Маллин исчез для него…
Уловив то ли это, то ли странную, похожую на испуг, реакцию своего предводителя (о, нет!), кто-то уже осторожненько взял оружие наизготовку. Но Маллин теперь уже свой взгляд упер в него, словно двойное раскаленное копье. Тот чуть не провалился сквозь травяной ковер поляны.
Эгри, кажется, было его имя. Из новичков, беглый виллан.
Их, новичков, уже сейчас в отряде больше, чем выходцев из Рощи. Что-то дальше будет…
А наваждение тем временем сгинуло. Но заговорить Маллину все-таки следовало первым, а то мало ли что.
– Тогда предлагаю играть на услугу, тар. Платит победитель. Выиграете – приму услугу от вас.
– А проиграю? – спросил рыцарь как-то на удивление спокойно. Ни ненависти, ни мертвенной пустоты в его глазах уже не было.
– Тогда вы примете услугу от меня. За кого будете играть, тар?
И раскрыл доску-ларец, высыпал фигурки на оленью шкуру. Вопрос его был лишним, просто дар учтивости: все решает жребий.
– Никогда не был врагом короля… – задумчиво произнес рыцарь. И точно: жребий подтвердил – не будет он врагом короля. Во всяком случае, сегодня.
– Что ж, королем вы, полагаю, тоже не были, тар. Тем не менее – стройте войско.
(Вот сейчас…)
Как оказалось, второй из потайных карманов не открылся: королевское войско гость выстроил правильно. Ну, посмотрим, как будет его вести.
Жребий.
Черный враг первым пойдет в атаку.
Темный алмаз кошачьим зраком мерцает на его шлеме, переглядываясь с кроваво-алым рубином предводителя красных врагов и тоже похожим на кошачий глаз и огромным, как кошачий глаз, изумрудом на шлеме вождя зеленых.
А на королевском шлеме белым ровным блеском горела корона Истинного Серебра, ценой превышавшая и эти три камня, и сами фигурки, тоже из недешевого камня и мумачьей кости резанные, и инкрустированную золотом доску.
…Ах, какой это был налет! Кажется, именно после него отец-настоятель призвал на головы сторонников Зеленого Плаща официально утвержденное проклятье, вслед за чем немедленно огорошил паству странным высказыванием, будто сам Зеленый Плащ – лишь телесная видимость, душа же его давно низвергнута в Бездну Муки. А земным его телом управляет сейчас один из подручных Врага, некий зломерзкий демон. Разумеется, не с заглавной руны: с заглавной руной шутки плохи сейчас.
Никого эта теория особенно не удивила. От отца Ламтора уже давно ждали чего-то такого. С тех самых пор, как патрульные Зеленого Плаща задержали двух направляющихся в его обитель нищенствующих проповедников, буквально звеневших от зашитого в их одежды золота. При этом они твердо и честными голосами утверждали, что у них, согласно с обетом нестяжания, нет и не может быть никаких средств: даже единой монеты на двоих. И что только еретик может усомниться в словах клирика. Тем более – двух клириков.
Нет, проповедникам как таковым Маллин ничего не сделал – но заставил их совместно молиться о ниспослании им средств в виде звонкой монеты. И представьте себе – их молитвы были услышаны! У первого клирика монеты в рясе, в подошвах сандалий и еще кое-где материализовались незадолго до обеденного времени; второй был упорнее и еще час продержался. Так что в Целас они отправились во всех смыслах налегке – но, надо полагать, с просветленными от исполнения обета душами.
В душе настоятеля, по-видимому, бушевали совсем другие чувства. А когда он лишился обоза с доской «трех врагов» и еще много чем – наверно, одни эти чувства и остались от души…
Черный агат фигурок. Резная, желтовато-белая кость фигурок. Малахит и слоисто-алая яшма. Фигурок.
Четыре драгоценных венца. Алмаз, рубин, изумруд. Серебро.
И – острым зигзагом тридцать восьмой руны скользнул по клеткам доски черный всадник, коснулся булавой щита королевского поединщика. В начале игры, до первой жертвы, всадник ходит руной «нэд» и берет на проходе; слышал ли ты об этом в своем Уэствалладе, тар с длинным мечом и полустертым гербом?
Оказывается, слышал.
Он вообще почему-то играл неплохо. Наверно, даже мог бы свести партию в ничью, если бы после двадцатого хода отвел последнего из своих поединщиков на отступное поле: у Маллина уже не оставалось бойцов, на вызов которых поединщик ответить обязан. Но дальноокраинный тар, как видно, счел для себя неуместным отступать.
И следующим ходом Маллин замкнул вокруг короля цепь стрелков.
Его бойцы – не те, что на доске, а живые – убывание королевского войска видели давно, а возможность ничейного хода от них, разумеется, была скрыта. И им очень трудно было примириться с двумя обстоятельствами: что пленник–гость–неизвестно кто свой таинственный заклад вот-вот проиграет – и что меч у него по-прежнему под рукой. Поэтому они не просто сгрудились за спиной маллинова противника, но и сделали это так, что в первом ряду оказались Кузнец и Грайн Деревянный. Тот самый, о шею которого его лорд-владетель – давно, еще до побега в Рощу – как-то собственноручно сломал оглоблю, после чего весьма осерчал.
И когда пал королевский стяг – у всех прямо-таки дух захватило. Грайн даже свой неподъемный арбалет, переделанный из осадного, к плечу вскинул: видно, чтоб обоих сразу прострелить.
Рыцарь словно и мысли не допускал, что позади него могут происходить такие дела. С сожалением он посмотрел сперва на доску, потом – на Маллина. Коротко и учтиво, как подобает, поклонился:
– Ваша победа, тар.
И как-то все разом поняли, что захваченный ранее дух надо с облегчением перевести. Грайн с Кузнецом, правда, чуть помедлили это сделать, все еще стояли в полной готовности к чему угодно. Маллин, сердито глядя на них, своему противнику тоже поклонился – еще более коротко, но не менее учтиво.
– Так какого рода долг связывает вас с обителью, тар? – спросил он, будто совсем только что они прервали обсуждение этого вопроса.
Ответа он, признаться, не разобрал. Потому что одновременно пытался удержать в поле зрения Кузнеца и Грайна (мало ли…), всех остальных (по той же причине) и – совсем отдельно – Анэйю.
Она теперь стояла рядом со всеми, но смотрела куда-то не туда. И это было странно настолько, что Маллин, разом забыв обо всех «мало ли…» и о загадочном долге обители Целас – проследил за ее взглядом.
В сторону. Поверх голов.
Наверху широкой, но тихой рекой текли струи западного ветра. Лес негромко переговаривался, качая кронами самых высоких деревьев, все еще зелеными, как войско третьего врага, – но в прядях отдельных ветвей уже притаилась новорожденная осень. 	(длинно, а откуда, что, зачем – остается непонятным…)
На одной из таких чуть тронутых увяданием веток сквозь листву смутно виднелось темное пятно. Какой-то зверь сидел там, повернув в сторону лагеря остроухую голову.
На миг отчего-то показалось, что это кот. Но коту, разумеется, нечего делать столь далеко от людского жилья.
Значит, куница.

- - - - -

Дневник Наблюдателя

Сам ты куница!		!

VI. Все еще время встреч

1

В зале их было двое – это, конечно, если не считать нескольких слуг, трех писцов и секретаря. Секретаря, между прочим, не считать было нельзя: он явно каждую неделю, а может, и чаще отправлял в столицу тайные депеши. Наверняка нужно было считать и хотя бы одного писца: кто-то же должен и на секретаря собирать данные. По этой же причине, скорее всего, следовало считать и не менее чем одного из слуг. И тут эта цепочка должна уже была прерваться, хотя – как знать…
Все равно их было двое в зале.
Болезненный вопрос, кто из них первый, а кто лишь второй, лучше не задавать, иначе снова возникнет цепочка совершенно нераспутываемая, даром что в ней только пара звеньев.
– …На обходной дороге. Потом, два дня спустя, был налет на усадьбу тара Улли – ну, что по ту сторону реки, за Старым мостом. И угнали-то всего двух коров, но, когда тар выслал стражу, чтоб отбить и повесить – то есть отбить коров, а повесить… в общем, его отряд угодил в такую засаду, словно для этого все и затевалось. Так и было, наверно…
Говоривший умолк. Потянулся к вазе с фруктами, надкусил один из них – положил обратно – выбрал другой, посочнее; вгрызся в спелую мякоть.
– Среди них трое наших было, из вспомогательного отряда, – сообщил он со вполне уместным огорчением. – Все погибли.
– А люди тара Улли?
– Тоже все мертвы. То есть оруженосцам, как обычно, дали уйти, но мы их, как обычно, само собой, да. За измену и недоблестное поведение.
Фруктовый сок стекал по его подбородку. Он утерся рукавом.
Его собеседник, полуотвернувшись, как-то неопределенно пошевелил пальцами.
– Тар Улли в курсе. (Жест этот, оказывается, был замечен и истолкован.) Претензий он не высказывал.
Снова короткое шевеление пальцами. Даже если в нем и сокрыто какое-то отношение к тарам, претензий не высказывающим, – все же для депеш-в-столицу требовалось, видимо, более конкретное проявление чувств. Хотя –

…кто будет в мимике замечен –
Тот тоже будет изувечен.

Это все же пока не про наместников – про бродячих актеров это. Сами о себе они такие строки и поют; в этом округе – невозбранно и безнаказанно.
Конечно, если рядом нет церберов.
Иначе пропетое вполне может и реализоваться.
Потому что церберы приказам наместника не подчинены. Впрочем, тарам, что принимают на свое содержание «вспомогательные отряды» – тем более.
– …А прямо-таки сегодня он послал через северную стену стрелу с запиской, аж от самого леса послал, люди даже шепчутся. Ну, записка та, как объяснили, предназначается вам, тар, нам до нее дела нет…
Да, она адресована ему. И ему об этой записке уже несколько часов как известно. А вот – приходится ждать, пока те, кому «до нее дела нет», изволят передать.
Грязный клочок бумаги. Раньше, на стреле, был он, наверно, чист и привязан к древку тонкой нитью – может быть, даже с печатью (если есть у самозванца печать). Но теперь откровенно захватан множеством пальцев: никто и не пытался скрывать, что предназначенное наместнику послание распечатывали, читали – кто грамотен – безусловно, даже копировали…
– От какого леса?
– Что?
Хорошо еще, не «Чего?!». Впрочем, чего и ждать от гмо… ну да, цербера, цербера. Тоже четвероногое.
– 	Я спрашиваю, от какого леса? Старого или Нового?
– Ну… – командир церберов, кажется, впервые за все время их знакомства впал в недоумение. – Ну, от леса же! За северной стеной который. Я ж говорю, народ шептаться стал: во, значит, стрелок, блин!
Так. Они здесь абсолютно одинаковое время (то-то и оно, что наместник сюда именно с приданым отрядом, далеко не вспомогательным, прибыл). И тем не менее ЭТОТ затрудняется вспомнить, что здесь зовется Старым лесом, а что…
И о чем думает он, спрашивается?
– Лесозаготовители боятся на промысел выезжать, – оказывается, церберы тоже умеют говорить сочувствующим голосом. – Я их уже совсем за глотку – мол, приказ тара наместника! – так все равно ни в какую. Режьте, значит, нас любым ножом: у нас работа шумная, видная, небыстрая, и с нашими-то топорами – да под Зеленого Плаща стрелы…
Взгляд. Совсем-совсем невинный.
Ну, это уже проходили. На такие взгляды и даже на такие доводы он не купится.
Шумная, конечно, у лесорубов работа. Небыстрая.
Укол все-таки оказался глубок. Пожалуй, глубже, чем мог рассчитывать со-бе-сед-ник.
И, как от любой тяжелой раны, боль пришла не сразу.
Впервые наместник, забыв о брезгливости, посмотрел на командира церберов прямо. Надо честно сказать: брезговать было нечем. Очень красив был командир – красотой мужественной, молодой, загорелой. И держался со свободной грацией, без этакого вот жестко-закостенелого панциря этикета, наместнику уже мозоли на обоих глазах натершего. И уставную форму носил тоже вольно-щеголевато – будто лучшими портными она шита была под заказ.
(Кажется, так и есть.)
Вот только рукав у него слегка испачкан. И подбородок.

* * *

…А думал сейчас Самай сразу о многом. Главным образом о том, как бы поскорее закончить этот отчет и кого после этого к себе вызвать, Бойю или Хелгон-леди. Хелгон за то и ценят, что когда она с тобой – ну точно как если благородную прогибаешь; а вот по красоте Бойя Павлинья Шея все же впереди, с ней тут вообще сравнивать некого.
Дурацкие рассуждения. Обе вспомнились – за обеими и послать.
Братва, правда, уже ворчит втихомолку (командир должен все знать – и он, командир, знает все!) – мол, «всех баб под себя заграбастал!»… Ну, на то и командир! И он, Самай – командир хороший: не всех, а только двух в постоянное пользование. И свите своей, ближним, тоже больше двух не дозволял (чтоб не приняли себя за ровню, предложил на выбор: одну покрасивше или пару, но уже, как говорится, из резерва, без всяких там намеков на леди или шеи павлиньи. Все выбрали второе предложение.)
Младшим, дальним, и вправду порой такие достались, что – отруби и зарой. Что ж, парни: по когтям и перчатки. Не столица здесь!
Да уж. Не столица…
Оно и к лучшему. Даже не потому, что здесь он… ну, второй все же, пусть так; да ведь в Равиньоне-то и со счету собьешься, на каком месте оказывался, у всей братвы разом на руках и ногах столько пальцев не наберется, чтоб счесть. Очень мало менялось дело от того, что подчинен только тару Дирби лично.
И вообще тар Дирби, Злой Барон – он из тех, кому если уж подчиняться, то лучше издали. По многим причинам.
Тьфу, опять дрянь недозрелая попалась. Как это… Даже и не назвать: что-то южное, из приморья. Ха-ха. Темнит тар наместник, темнит и жлобится: будто и впрямь ему не по деньгам первый разряд выписать, отборные!
М-м-м… А вот этот – сладкий!
(С Хелгон начать. «Леди», ха!)
…Вообще-то и вправду ожидалось, что свое наместническое жалование (ой, неплохое оно, Самаю бы так платили!) он и впрямь будет тратить на вполне определенные вещи; южные фрукты в их число не входили, а что входило, о том Самая проинструктировали дополнительно. Но – почуял что-то тар наместник: хитрый все-таки гморк, опытный. И затаился. И вообще почти перестал расходовать деньги, даже казенные.
Награда за голову самозванца – не в счет. Ее, кстати, только в этом месяце уже семь раз выплачивали, причем четырежды – самаевым церберам.
А толку-то. Нет, то есть братва как раз довольна, да и командир в таких случаях в накладе не остается – но, скажем так, до поры до времени.
Незаметно для всех, чуть ли не себя самого включая, Самай зябко поежился. Его собственная голова, как тут же выяснилось, на плечах сидела крепко – и это его вполне утешило.
Все-таки приморские сладости будто потеряли вкус.
Может, оттого, что это поеживание как-то ненароком пробудило воспоминания о леди Алисон.
Ну, она тоже, слава Демону, далеко и позади. Нет, сперва Самаю как раз очень даже было лестно: на такую высоту и вправду ведь прежде не взлетал! Но быстро выяснилось, что совсем неясно, как с нее слазить.
А потом еще эти начались… Ночь-по-жребию…
Тоже, «Темная Владычица» называется! Ха!
И ведь находятся же дураки…
Главное – было б из-за чего. Л-леди. Шея гусынья. Тьфу!
Уж если на то пошло – Самай привык, что когда он, Самай, говорит «Лежать!», то женщины лежат дважды.
Тьфу!!!
Ну, все-таки цербер – тоже кот, пускай трехглавый. Умеет приземляться, чтоб на лапы, мягко.
…И еще довольно о многом думал Самай. Разве только не о том, чем Новый лес отличается от Старого.

* * *

Семь, даже, пожалуй, восемь десятилетий – срок приличный. Для леса тоже.
Давно уже перестала поросль быть молодой, тонкоствольной. Еще, пожалуй, не тот травосбор, ягодники тоже слабенькие… Но деревья – в два обхвата и, считая от комеля, две дюжины шагов.
Это, по правилам лесозаготовок, «годное бревно», строевое. С вершиной и ветвями, конечно, куда больше дерево будет. Настолько больше, гуще, непрогляднее, что, спрашивается, откуда знать страже, далеко ли был тот лучник, стрелу пустивший?
Новый лес к стенам подступает без малого вплотную. Захотел бы стрелок – любого из стражников мог снять. Спокойно. Не изощряясь в меткости.
Должно быть, сперва и сказано было просто: «из леса». Уж, во всяком случае, не церберы подумают, что так, без уточнений, местные называют лишь Старый лес, до которого от стен расстояние повсюду одинаковое. Полторы тысячи шагов.
И впрямь у народа есть основания шептаться.
Полторы тысячи. Тар Вилфрид сперва не мог понять: отчего с таким запасом вели вырубку? Потом догадался. Дистанция выстрела для башенных стрелометов. На некоторых башнях он даже нашел остатки старых площадок, с которых…
Так. Даже думать об этом – не сейчас.
– Ладно. Есть какие-нибудь другие новости?
Довольно долго Самай смотрел на наместника, пытаясь сообразить, о чем речь. Пожал плечами:
– Ну, эльфийская ересь у нас обнаружилась. В количестве четырех носителей. Это как – новость?
(Безусловно, да! В том смысле, что привлекла внимание церберов. Прежде здесь им было до этого не больше дела, чем до бродячих артистов.
Четверо. Кружок тара Гэрру-младшего, что ли? Но там благородных отпрысков с полдюжины. И все они были сегодня на дневном приеме – к счастью, не в эльфийских своих личинах: хватает им пока на это ума или не хватает дерзости.
Стало быть, кто-то помельче.)
– Предположим – да. И как вы отреагировали, тар?
Последнее слово тар Вилфрид подчеркнул с настолько утонченной издевкой, что командир церберов ее не заметил вовсе.
– Повесить! – отозвался он довольно-таки равнодушно.
Вот это новость еще новее. Даже если пока на уровне решения, а не действия.
– И по какому, хотел бы я знать, закону?
– По закону всемирного тяготения! – хохотнул Самай. Верховный советник произносил эту фразу очень даже часто, и, что бы она ни значила, ведь значила же она что-то.
Так. Пора указывать животному, где его, животного, лежка.
– Довольно. Другие новости все же обсудим после того, как страну и округ перестанет трясти от тех. Потому вопрос: отчего все еще не выполнены указания только что цитированного автора?
Если бы после этих слов Самай смутился или проявил испуг – в неподдельность его чувств можно было поверить. Но вместо этого он заговорил глубоко огорченным голосом:
– Ой, да ваша милость же, мы ведь люди простые, не книжные… Вот если б нам кто это указание, ваша милость, тар, прояснил кто, ваша милость, перевел бы… А то уж и так, и этак – ну, тар, ну никак!
Нет, не желает животное знать, где лежка его.
«А впрочем, есть один способ…» – произнес в свое время цитированный автор (расшифровал ведь, кот трехголовый!), когда Самай при нем горестно сообщил, что опять самозванцу удалось уйти из, казалось бы, совсем уж верной ловушки.
«Какой?!» – командир церберов, помнится, вопросил это с жадностью, о субординации забыв совершенно.
«Ну я ведь уже говорил… – ответил Хардыд, чуть брезгливо поморщась. – Убить учителя, сжечь монастырь и переехать трактором его любимую собачку».
Из всего перечисленного понятен и в наличии был только монастырь, и то потому, что он в округе был один: обитель Целус, которую лже-Маллин, кстати, сильно утеснял. Принимать против него какие-то меры без однозначного подтверждения из столицы даже Самай не решился. К тому же очень сомнительно, чтобы это помогло самозванца поймать. С чего бы вдруг.
– 	Допустим. Но, как мне ведомо, сейчас ваши люди ведут еще одно расследование – и, во-первых, вне рамок своего права, а во-вторых – безуспешно. Даже не знаю, что считать более прискорбным.
«Таром» наместник сейчас цербера не назвал.
– Насчет права – это вряд ли, тар. (А вот Самаю от положенного обращения было никуда не деться.) Права наши Его Милость Барон, как вашей милости известно, очертил совсем даже широко. А если, значит, про «успеха нет» – так свои… про-бле-мы когорта в конце концов всегда решала, причем сама. Тар.
Писцы что-то строчили. Вольно им: главное вслух не говорится, а интонации на бумагу едва ли лягут. Возможно, и не понимают писцы, что сейчас – бой: выпад, еще выпад, звенит на отбиве сталь, лезвие пробует защиту…
Не ристания. Они запретны. Городская дуэль на «ажурных мечах» – легких, ослабленных, чтоб разве только царапину оставить…
– Вот и прекрасно. Черным будет для когорты день, когда тар Дирби узнает, что свои проблемы ей решать не по силам.
Почти наверняка писцы не поняли, что черный цвет здесь – больше чем фигура речи. Цербер понял все, и вот тут-то понятое его смутило по-настоящему. Но он не рухнул. Наоборот, приобрел крайне неприступный вид.
Как знать – пожалуй, он даже и прав сейчас. Так же, как ранее прав был сам тар Вилфрид, говоря о новостях ДРУГИХ и о ТЕХ.
Оба они правы. И из них двоих никто не виновен в том, что стоит среди глухой ночи в десяти лигах от спящего Барона шепотом произнести термин «маллин», как со спящим Бароном делались судороги.
Тар Вилфрид покосился на Самая. Тот сидел, одновременно словно бы вытянувшись по стойке «смирно», красный, злой, и на лице его, на форменной куртке, даже просто на позе было гигантскими рунами написано: «Я исполняю свой долг, борюсь за правое дело, пресекаю анархию и несу в Дальние Окраины блага цивилизации… Понял?!»
Писцам этого не прочесть. Самаю – тем более.
Наместник отвел взгляд.
– …А вот еще новость: недавно самозванца, сообщают, прямо в пределах города встречали – ну, день открытых ворот был когда; во всяком случае…
Затянувшуюся паузу цербер воспринял как повод, чтобы свой поганый зев без приглашения раскрыть. Это он зря.
– А в замковой конюшне, в обнимку с моей лошадью, его еще не видели? – осведомился тар Вилфрид с бешеной учтивостью.
И тут вдруг возникла какая-то очень нехорошая заминка. Секретарь, оба писца и один из слуг (вот кого, стало быть, считать надо…) даже подались вперед. Но сейчас и в самом деле было не до них.
– В конюшне, с вашей лошадью, – голосом Самай выделил оба слова, но сделал это чуть по-разному, – его не видел никто.
Те, кого нужно считать, сейчас, должно быть, изо всех сил соображали, что такого было сказано. Но Самай отнюдь не собирался делиться с ними. Это – его козырь, личный.
Поймав взгляд наместника, он, правда, чуть не переменил эту свою последнюю мысль. И вдруг не рассудком – всем естеством ощутил: она в самом деле могла оказаться последней.
Дух сумел перевести, только когда каменный лик Вилфрида Сэрогайи как-то незаметно сменился живой, человеческой застылостью черт. Много ли времени заняло это – поди угадай…
– Так, значит, все говорят – нет ему равных как лучнику? – абсолютно спокойно произнес наместник.
Самай еще не настолько опомнился, чтобы говорить. Он кивнул.

* * *

Дверь затворилась тихо, словно бы украдкой – и тар наместник остался один.
Не было в зале письменных принадлежностей, да и бумаги не было – а то хоть одного писца пришлось бы оставить. Иначе он, писец, уж написал бы. Сегодня же.
Впрочем, бумага – вот она. Та самая записка от самозванца.
И, как бы там ни было, ее надлежит прочесть.
Он поднял все еще сохраняющий форму трубочки лист, развернул. Замер в недоумении: каллиграфическая вязь будто ударила по глазам смыслом абсолютно нелепым и при том узнаваемым.
«…в камин. Та же участь постигла обоих его благорожденных отпрысков: как престолонаследника, так…»
Так.
Ну, конечно: внутренняя поверхность трубки, та, что была к стреле, – не лицевая, а испод. То есть для записки. А писана она, выходит, на обороте официального объявления о награде за выдачу самозванца.
Тар Вилфрид сосчитал про себя до полудюжины. Медленно.
Никогда он не мог понять, отчего государству на пользу такие объявления. За лигу ведь разит от них Первым советником!
«…Да будет всем благонамеренным доподлинно известно, что в предназначенный срок Великий Герцог, упражняясь во владении боевым топором, по нечаянности отрубил себе голову. Оставшись без головы, а потому не соображая, что делает, он отрубил себе также руки и ноги, нанес в спину шестнадцать кинжальных ран, после чего забросил тело в камин. Та же участь постигла обоих его благорожденных отпрысков: как престолонаследника, так и второго, за выдачу коего самозванца наидосточтимейший тар Саэмон, барон Дирби, взять на себя ответственность за судьбу Благословенных Земель изволивший, следующую награду объявить повелел: прощение всех прошлых провинностей – что во-первых, а касательно же денежного приза…»
Если кто-либо сохранял нить рассуждений до этого пункта, то он действительно мог узнать: денежный приз и в самом деле был неплохой. К нему вдобавок еще и многое прилагалось, помимо прощения прежних грехов.
Ответственность. За судьбу…
Бумага вдруг рванулась из пальцев, точно живая: ветер прошелся по залу, как умелый вор по пределам дома с беззаботной стражей.
Тар Вилфрид оглянулся на широкое – в четыре бойницы, если такими мерками считать, – окно. Ставни закрывать раздумал: не хотелось сейчас звать слугу.
Небо было заткано осенней паутиной так плотно, что впору подумать – вечер наступил: серым оно виделось сквозь бесконечье тенетов. Шли и шли паучата, вот уже вторую неделю, каждый на своем парусе-без-ладьи; и дела им не было до забот человечьих.
Самый воздух казался липким. Вязок он там, за окном, был, словно кисель.
Тар Вилфрид брезгливо вытер пальцы, хотя и понимал, что – иллюзия: оконный проем был для перелетных пауков запретен, на нем лежало охранное заклятье вполне достаточной силы; как сказал накладывавший его маг, «даже воробья остановит». Вспомнив о маге, наместник слегка поморщился – опять же понимая, что напрасно. Положен ему был таковой по статусу, и, уж конечно, магической практикой тот занимался легально, соответствующий раздел Конвенции подписав еще в Столице.
Эти рассуждения вдруг заставили наместника еще раз взглянуть на записку.
Ни паутинки к ней не прилипло. Бумага как бумага.
Он слегка усмехнулся при мысли, что если (когда!) самозванца задержат, то ему, получается, надо будет предъявить еще и обвинение в нелицензионной магии.
Очень малый довесок, судьбу не изменит уж никак. Но – положено.
Только теперь наместник вдруг осознал, что все его мысли, все действия направлены на то, чтобы как можно дольше оттянуть миг, когда придется-таки читать послание. И тут же развернул лист, не позволив себе перепутать лицевую сторону с оборотной.
Попытался было воскресить в памяти: похож ли почерк на руку ненаследного принца? Тут же отогнал эту мысль. Вовсе она была лишней.
К тому же при жизни он, кажется, того почерка и не видел.
Читал бесстрастно, с каменным лицом, каменным взглядом.
Там было все, чего и следовало ожидать. Почти то же, что на обороте, только не таким безумным слогом и очень всерьез. Даже обещание денежного приза за его, тара наместника, голову. Совсем малая сумма называлась, кстати.
А вот о семье его – ни слова.
Как он узнал?!
Не Первый советник – этот, к сожалению, все всегда знает. А он, гморк зловонный, отродье трехглавой кошки.
«…Великолепно! – Первый советник не скрывал восторга. – У него даже и мысли не возникло: мол, а неплохо бы в заложницы… или хотя бы выкуп…»
И с какой-то странной гордостью, будто тут имелась его личная заслуга, добавил: «Полный отморозок».
Подумав немного, завершил мысль: «К политической карьере непригоден аб-со-лют-но».			(про что? и кого?)
Самое худшее, что он может сказать о человеке.
Что ни думай о Первом, одно без сомнений: не будет он перед своими прихлебателями отчитываться. Другое дело – и не помешает им, наверно, если они захотят что-то «по-тихому» разузнать.
Вот они и разузнали.
Дверного скрипа во дворце Сэрогайи быть не могло, но почудилось шевеление воздуха. И он повернулся к выходу, ведущему в приемный покой – резко, всем корпусом, с удивившей его самого яростью.
Нет.
Оказывается, это совсем другая дверь открылась – из внутренних покоев.
На этот раз Вилфрид не стал оборачиваться. Он слишком хорошо знал, кто единственно может появиться оттуда. Даже если бы не узнал, не услышал это дыхание, старающееся быть бесшумным… эти шаги, легкие, действительно почти бесшумные…
Значит, охотничьи сапожки на ней. Неужели снова – в лес?
«Ничего страшного», – проговорил он разве что не вслух: с нажимом, убеждающе. Конвой увеличен. И ему даны четкие указания.
Узкие ладони легли ему на плечи. Он, так и не оглянувшись, накрест накрыл их своими руками.
– Ты все-таки заметил меня, папа?
– Нет.
– Обманываешь… Устал?
– Да нет, что ты, – ответил он, с отвращением различая в своем голосе фальшь.
Кольцо он ни видеть, ни нащупывать не собирался. Но – вот оно, на одном из тонких пальцев. Даже почти не болтается: впору пришлось.
На какое-то время он действительно перестал замечать что-либо вокруг, весь, без остатка, растворившись в потоке огненно-белой ярости, прямом и слепящем, как высверк меча.
Даже под пыткой или присягой не смог бы сказать, на кого эта ярость направлена.
Одно знал твердо: не на дочь.		(тоже длинновато…)

- - - - -

2

Дневник Наблюдателя
К вопросу об эльфийском менталитете

Многие ныне называют себя эльфами или кричат о том, что в их жилах течет эльфийская кровь, обычно забывая при этом, что эльфы – это не только длинные волосы, но и острые уши. Впрочем, оба вышеназванных признака – не главные.
Первое, что отличает эльфа от человека, – это отношение ко времени и ощущение этого времени. Тут даже неважно, бессмертен ли эльф или просто его срок жизни измеряется тысячелетиями. Проходят годы и века, а эльфы остаются вечно молодыми. Мир вокруг них в их представлении как бы стоит. Ведь у них нет понятия «смена поколений». Даже если эльфийский мальчик учится ходить так же, как человеческий, то в девяносто лет он выглядит на двадцать пять, а эльфу, выглядящему старше (на тридцать или сорок), может быть сколько угодно веков. Возможно, именно этим объясняется определенная аутичность (если угодно, «тормознутость») эльфов, воспринимающих информацию как бы медленнее других гуманоидных видов. Но уже воспринятая информация! Груз памяти! Ведь эльфы не страдают склерозом и помнят ВСЕ. А теперь представьте себе с этой позиции разговор эльфийской Владычицы и, допустим, святого Фрода (этап свершения им кольценосного подвига). Как она, разменявшая к этому времени восьмое тысячелетие своей жизни, видевшая своими глазами Благословенные Земли и Священных Первобогов, о которых ко времени этого разговора остались лишь смутные воспоминания на уровне «Спаси, Господи!», смотрит на это существо, которому лишь шестой десяток? Ведь груз памяти – это очень тяжело. И каждый высокий эльф несет на себе тяжкую ношу прожитых лет.
Правда, мир вокруг эльфов меняется мало. Практически на любом легендарном плане существование эльфов тесно связано с природой, и питаются они если не лунным светом в чистом виде, то дарами леса, получаемыми собирательством или охотой. А это значит, что у них отсутствует активное преобразование ландшафта. В свою очередь, подобные взаимоотношения эльфов и окружающей природы влекут за собой поддержание общества в состоянии гомеостаза, отсутствуют стимулы к преобразованию мира вокруг себя. Даже если эльфы кого-то приручают, эти существа не есть часть экономического цикла, завязанного на скотоводство или земледелие. На грифонах они летают (когда и если) скорее в военных или церемониальных целях. Даже там, где эльфы что-то строят, эти сооружения или вписаны в рельеф окружающей местности, представляя собой лишь слегка дополненную естественную преграду, или сооружены руками других видов (к примеру, гномов).
Сейчас, когда обе расы почти одинаково покрыты плащом эвфемизма «ушедшие», это различие постигается с трудом. И не всеми.
Если не считать изменений политических, наподобие войн, жизнь эльфа течет медленно и размеренно. Даже сезонные перемены воспринимаются как мелкие детали одного цикла. Время как бы замедляет бег или останавливается, когда один день похож на другой. Человек, возможно, испытывает нечто подобное лишь с «отрицательным знаком»: находясь в армии, пожизненной темнице или на необитаемом острове. Отсюда и отсутствие необходимости развиваться. Самодостаточность. Отсутствие техники или технологии, которые просто, оказывается, не нужны. Два моих, пожалуй, любимых вопроса в «тесте на эльфийский менталитет» – «Может ли быть в эльфийском фольклоре сказка про молодильные яблоки?» и «Могут ли эльфы изобрести паровоз, и если нет, то почему?» – как раз связаны с установлением правильного понятия о временном укладе эльфийской жизни.
Самодостаточность, сопряженная с избранностью.
Остановленное саморазвитие.
Даже магия – она интересует эльфов, но они как бы просто зачарованы ею. Они воспринимают ее из-за некоей сродственности ей эльфийского характера. Но все равно цивилизация эльфов, если можно о ней говорить, настолько же немагична, насколько и нетехнологична. Эльфийский мир – это тот мир, который был, когда эльфы родились. Таким же он и умирает.
Умер.
Ушел.
Мяу.
Интересно в этом смысле рассмотреть эмоциональную структуру эльфов. Безусловно, долгая жизнь сделала их скупыми на ежедневные проявления чувств. Отсюда стандартное описание эльфа как чего-то отстраненно-холодного, свысока взирающего на смертных. Они уже столько всего этого перевидели! Но если вышеописанного «ушельца» посетил эмоциональный всплеск, то остановить такого стимулированного эмоцией эльфа практически невозможно. Какова бы ни была эта эмоция: любовь, ненависть, месть, творческое обладание. Скупые на проявления чувств в обыденной жизни, эльфы подвергаются шекспировским (знаете?) страстям, когда позволяют чувству овладеть собой. И тогда они могут долго ждать, направляя все свои усилия на осуществление цели. Впрочем, что для эльфа время!
Второй момент – это отношение эльфов к жизни и смерти. Эльфа могут убить. Он может зачахнуть. Но «случайная» смерть не имеет власти над ним. Эльф в гораздо большей степени господин своей жизни и смерти. Даже зная, что ему, возможно, придется умереть, ушедший испытывал меньше страха, чем человек. Ведь страх смерти складывается из страха перед неизвестностью, страха боли, сопровождающей смерть, и страха огорчить своим безвозвратным уходом близких. Но эльф знает, куда денется его дух. Смерть для него во многом своего рода возвращение, а не уход. Потому она не то чтобы более привычна или естественна, но вызывает спокойное отношение. Может быть, еще и поэтому эльфийские войны часто носят тотальный характер, ведутся до полного уничтожения. Компромисс эльфу ведом мало.
Третий момент – особенности эльфийской картины мира. Острые уши обеспечивают более развитый, чем у человека, слух. Эльфийское зрение вошло в поговорку. Непонятно, насколько эльфийский цветовой ряд смещен в ту или иную сторону спектра, но чувственное восприятие мира эльфами гораздо более многообразно и полно. Даже теперь, полторы Эпохи спустя, достаточно ясно, что они различали два типа света: красный («нар»), свет солнца и огня, и белый («сил»), свет луны, звезд и, видимо, лампы дневного света, так и не изобретенной здесь. Это уже само по себе делает взгляд эльфа на мир отличным от человеческого. Он тоньше и многообразнее, хотя критерии красоты у эльфов близки к понятиям «красоты естественного»: необработанного, простого. Даже когда эльф гранит камень, он скорее открывает его суть.
Открывал.
Это же, видимо, прослеживается (прослеживалось) в эльфийской музыке и танцах. Они (были) медленны и церемониально-медитативны. Вообще, можно сделать вывод, что эльфы – народ гораздо более правополушарный, воспринимающий мир вокруг себя не рационально, а эмоционально, образно. Отсюда, возможно, их повышенная чувствительность к эманациям добра и зла, наполняющим эфир вокруг них. Отсюда их постоянное состояние баланса на грани грезы и пробуждения (знали ли они вообще сон в стандартном понимании? Кажется, мозг их отдыхал по-другому, словно бы расслабляясь и обращаясь в прошлое).
Возможно, это было одной из причин повышенной сопротивляемости эльфов к магии сна и зачаровывания. Они как бы постоянно пребывают в близком состоянии, и активно ввести их туда невозможно. С другой стороны, сложно толкнуть их и в другую сторону. Если эльфа не подталкивают сильные чувства, ему как бы лень напрягаться. Проще прибегнуть к какой-нибудь мелкой магии, чем что-то творить или постигать. Ведь продолжительность жизни эльфов и их отношение к миру формируют такое отношение к новому, при котором это новое им не нужно. При этом эльфы вообще, видимо, учатся чему-либо долго, и логика их ближе к женской, чем к людской.
Может быть, из-за «правополушарности» эльфы гораздо более андрогинны, чем люди. С одной стороны, эльфийские воительницы более частое явление, чем в других расах. С другой – длинные волосы и эльфийское телосложение почти стирают внешнее различие между эльфом и эльфийкой. Создается нечто утонченно-среднее, что и служит почвой для приличного количества неприличных анекдотов нынешней эпохи – думаю, уважаемый читатель, ты уже догадался, каких. Хотя настоящие эльфы – это, безусловно, народ мужественный, но мужественность их скорее есть высокая стойкость, внутренне качество, не проявляющееся во внешнем виде и даже привычках. На андрогинность их указывает и то, что при эльфийской продолжительности жизни количество детей у них аналогично человеческому. Но один, два, три, даже пять или семь детей при тысячелетнем сроке жизни просто мало. Кто-то сказал, что эльфы – это вечно юные старики. Интересно, конечно, знать, сколько, к примеру, длилась беременность у эльфов, но это немножко выпадает из интересующей нас темы. Единственное, что следует отметить: все эти свойства делают их в чем-то ближе к корням творения, ранним формам жизни, которые, как правило, не имеют четкого разделения на полы. А эльфы почти всегда Перворожденные. Они – одно поколение, и срок жизни стирает разницу между отцом и сыном.
Отсюда определенная слабость семейных уз. Отсюда же та самая распространенность эльфийских воительниц.
А почему – комплекс избранности? Потому, что еще на заре существования других рас они уже обладали многим. Потому что и в последних лучах своей зари эльфы часто выступают в роли учителей, одновременно считая, что их ученики все равно не овладеют до конца всей преподанной премудростью, которую нужно не только изучать, но и чувствовать изнутри, а это вроде бы не передается. При этом контакты, как правило, достаточно ограниченны. Эльфы учат только тому, чему ОНИ хотят учить. В остальном сохраняется дистанция. На неэльфов они смотрят с высоты своего возраста и болезненно реагируют на попытки тех, кто вырос и цивилизовался на их глазах, считать себя равными им. Отсюда такое часто встречающееся явление, как «эльфийский фашизм». Отсюда же жестокое и неприязненное отношение к полукровкам, похожее на отношение к «недочеловекам». И там, где эльфы дошли до более развитых форм государственности, часто присутствует очень жесткая кастовая система. Избранные и самые избранные.
По сравнению с людьми эльфы значительно менее толерантны к окружающему миру, когда он пытается повлиять на них. Ведь эльфы – не творители. Они – любимые дети, они – хранители традиции, и когда они не могут хранить эту традицию больше, то просто уходят. 
И они ушли…
Тест на «эльфийский менталитет», помимо упомянутых выше, включал в себя еще несколько вопросов, которые я хотел бы привести.
– Какая система счисления времени больше подходит эльфам – циклическая или линейная? Что могло бы быть в основе этой системы?
– Какой «свет» употребят эльфы для обозначения лампочки Ильича и лампы дневного света? Почему для эльфа «сил» предпочтительнее, чем «нар»?
– Почему слово «ублюдок» и слово «полуэльф» часто воспринимаются как синонимы?
– Может ли эльф быть религиозным фанатиком? А фанатиком борьбы за идею?
Дал бы я этот тест на ознакомление тем, кто сейчас стремится «побыть эльфом». Но если и есть в этом мире те, кто не способен воспринять его абсолютно, то это именно они.

- - - - -

3

Дорога струилась сквозь лес, вилась, как аркан. И, как сматываемый аркан, с каждым шагом сокращалась. Но длинна была. Не отыщется такого седла, к которому этот шнур, пусть и смотанный, можно приторочить.
Уже дважды он обгонял небольшие группы людей, и один раз его самого обогнал отряд конников, тоже небольшой, но вооруженный обильно и причудливо. На копейных флажках у них были странные какие-то знаки, однако слишком трепетали те флажки под ветром, чтоб разглядеть.
А вот навстречу не попался никто. И одиночные путники тоже не попадались вовсе.
На долгое время дорога сделалась пустынна. Как-то огромный зверь, тоже странный, хотя и узнаваемый, даже вышел к обочине, уставясь на человека – одинокого! – с удивлением и без боязни. Человек попробовал было его подсвистать, но тот явно был дикий: настороженно повел горбоносой мордой, склонил, угрожая, лопаты рогов, потом все же круто развернулся и ушел.
А ближе к… к концу дорожного аркана людей стало попадаться больше, много больше. Все шли в одном направлении, у многих были луки.
Он сейчас был одет не так, как прежде, но все равно при виде него удивленно переглядывались, перешептывались. Иногда даже пытались с ним заговорить – но человек, хоть уже и знал, что ему понятна здешняя речь, все же остерегался вступать в разговоры. Попутчики, впрочем, не были настойчивы.
Только раз он слова словно бы не понял. Это было именно перешептывание за его спиной: «Смотри, как на варвара похож!» Тогда он обернулся – и шептавшиеся разом смолкли. Кажется, они ждали, что он с ними все-таки заговорит или и того хуже – а потому с облегчением вздохнули, когда человек ничего такого не сделал.
Вскоре они тоже остались за спиной.
Все почему-то довольно быстро оставались за спиной, даже новый отряд всадников, на этот раз ехавших шагом. Они были вооружены совсем уже странно, но иначе, чем прошлые; а вот флажков на копьях у них не было.
Дались ему эти флажки, по правде-то говоря…
Он давно обратил внимание, что земля в сторону от дорожных обочин местами как-то странно разворочена, но объяснения этому не находил, да и не искал особо. И вдруг за новым поворотом аркана – увидел.
Какой-то человек ковырялся в земле странным устройством вроде волокуши. И сам пихал его вперед,  налегая на не менее странные ручки, и еще двух животных в него впряг, вообще непонятных, для верховой езды едва ли пригодных.
Вот, значит, как это делается. Другой вопрос – зачем. Но он не будет задан. 
Левую ручку своей волокуши этот человек почти не направлял, отчего все устройство временами отклонялось в сторону, как норовистая лошадь, и тогда приходилось останавливаться. Это было неудобно всем – и животным, и хозяину их. Но иначе он, как видно, не мог. На левом плече у него тяжким грузом лежала, постоянно нуждаясь в поддерживании, здоровенная железная штуковина, видом крепко напоминавшая длинный боевой нож для верховой схватки – из этих, обоюдоострых, с крестовиной. Только очень уж громадная она была, больше человеческого роста длиной, да еще и рукоятка выглядела непомерно длинной – такую в бою разве что двумя руками держать, что ли! 
Вспомнилось, что еще у кого-то из встреченных сегодня были подобные штуки. Тоже лежали на плече тяжкой ношей и совершенно не воспринимались как оружие.
У этого штуковладельца еще и голова была покрыта глухой железной шапкой. Лицо, потное и красное от натуги, правда, приоткрыто: передняя часть шапки на шарнирах откинута вверх.
Запоздало увидев идущего, он вздрогнул так, что чуть было не уронил свою оружиеподобную штуку. Свободной рукой потянулся было к поднятому наличнику – но всмотрелся и раздумал его опускать. Видно, угрозы ждал от путников не всяких, а совершенно определенного вида.
Покачавши бронированной головой, в досаде сплюнул. И совершенно напрасно, потому что как раз в этот миг потревоженный наличник с лязгом сам собой опустился.
Тут сквозь его прорези излился сплошной поток брани вперемешку со словами, смысл которых был смутен. Не то угрозы это были, не то предостережения. Вроде бы следовало, что теперь времена еще хуже стали, чем давеча, и в город всяким правдоискателям с жалобами соваться вовсе не следует; сейчас, мол, шлемом с мечом не отделаешься – чего доброго, и железные рукавицы вменят в обязанность!
Но это тоже осталось позади. Давно.
…Тот, кто шел по дороге, поднялся на очередной пригорок – и замер. Долго так стоял. Хорошо еще – был на дороге один.
Аркан смотан до крепежного кольца. Вот – кольцо.
Стенная кладка в несколько человечьих ростов от подножья до зубчатого края. Рукотворная скала. Рукотворный проем в ней, перекрытый двумя щитами-исполинами, явно рукотворными же, что на железных петлях безумного размера укреплены.
Именно сейчас, правда, щиты были наполовину разведены, и против них скучала стража, вооруженная довольно-таки глупо. Это слегка отрезвило, позволило вздохнуть.
И все равно…
Проход-закрыт. Именно так звали меж собой подростки ущелье… ущелье… Нет, не вспомнить, как звали его взрослые.
Вот такое там было. Преграда из рукотворных скал, великаньи щиты… во-ро-та – да, так их взрослые называли.
Но это было давно. И не здесь.
Если вообще было.
…Уже перед самыми во-ро-та-ми человек вдруг поравнялся с другим человеком. Друг на друга, на одиночек, они глянули с недоумением – и тут же отвели взгляд.
Один из них оправил капюшон зеленого плаща, чтоб лучше закрыть лицо, поудобнее перехватил длинный лук (его он нес открыто) и прошел по опущенному мосту, меж равнодушных стражей. А второй снова замер, теперь уже возле самых ворот.
Древки стражничьего оружия тоже были украшены малыми флагами. И вот их-то сейчас никакой ветер не колыхал.
Один из стражников, ухмыльнувшись, что-то шепнул другому. Нет, их и в самом деле не заинтересовал по-настоящему этот оборванец. Ни он, ни его лук, ни колчан его.
И тот, о ком было сказано, что он похож на варвара, прошел сквозь воротный створ.

* * *

Последние мишени были живые. И взлетели они одновременно, все полдюжины.
Тугой, вязкий гул, словно кто-то неумелый, но сильный разом рванул струны виолы. Когда шестеро лучников одновременно спускают тетиву – совсем бесшумно это не получится, конечно.
Две птицы, не задетые, набирали высоту. Одна повисла на щите, пригвожденная – но, по правилам последнего выстрела, это тоже был проигрыш.
Маллин услышал, как сосед справа сквозь зубы яростно помянул Врага, Демона и всех котят его. Ну да: это был выстрел именно правого соседа.
Еще три фазана, бестолково хлопая крыльями, на миг заметались в воздухе, однако сумели выровнять полет. А перед тремя щитами, медленно кружась, оседали наземь хвостовые перья.
Торопясь, пока птицы, неуклюжие от изменившегося баланса, еще оставались в пределах досягаемости, несколько церберов вскинули арбалеты. По рядам зрителей тяжкими шагами прошел глухой и потому осторожный ропот. Осмелься на такое кто в толпе – тут же слетел бы с ног от оплеухи: уцелевший фазан цену своей жизни отработал, это уж совсем исконное правило. Церберам Порядка, разумеется, зрители не указ…
Все церберы промахнулись, что вызвало подлинный шквал восторженно-насмешливых воплей. Трем оплошавшим лучникам тоже кричали что-то насмешливое, трех других наперебой поздравляли, но в этом тоже будто крылась насмешка. Победитель-то среди них окажется только один…
И сейчас станет ясно, кто.
Маллин опустил глаза. Движения его не выдали бы, и над лицом он тоже контроль держал, а вот взгляд выдать мог.
Он боялся. Он очень боялся сейчас. И вовсе не того, что героем турнира окажется кто-то другой.
Вот так: при выстреле – нет ничего, кроме выстрела, потом, если и приходят мысли, то именно о выстреле они. Но еще несколько мгновений (все-таки странная это тварь – человек) – и вот уже есть место самым разным мыслям, страхам, воспоминаниям.
Анэйю он прямо-таки ненавидел сейчас. Если бы не она – в жизни он не совершил бы такой глупости! Очень может быть, и впрямь последней в жизни…
Сосед справа то ли молился, то ли все еще бормотал ругательства. Скорее второе: его-то результат виден всем, молить тут не о чем. Лицом он был теперь неотличим от алого ворота своего мундира, выдававшего принадлежность к городской страже.
В начале состязаний стражников было много, но дальше этапа «один на пятерых» не продвинулся никто. Кроме этого. А этот и в самом деле хорош, может, Маллину и прежде, не на состязаниях, приходилось с ним меряться выстрелами – к счастью, не на такой дистанции, чтоб можно было в лицо друг друга узнать-рассмотреть.
Сосед слева молитв не шептал, он был вообще странно безучастен, бродяга, браконьер профессиональный, что ли. А тот третий, кто, кроме него и Маллина, сшиб фазану хвостовое перо, – он стоял гордо, с ленивой небрежностью опираясь на громадный лук. Видно, абсолютно был уверен, за кем осталась победа.
Да, человек – тварь странная. Этого лучника Маллин сейчас ненавидел еще сильнее, чем только что – Анэйю.
…Отговаривать его взялись сразу же, едва узнали о турнире Серебряной стрелы, который назначен после паучьего лёта. Собственно, от этих отговаривающих Маллин и сам о турнире впервые услышал.
Одно время он с теми, кто его разубеждал, спорил довольно-таки вяло. Но потом уже изо всех окрестных деревень гонцы стадами пошли. Дожидались в условных местах (да, много таких мест теперь, даже чересчур), требовали, чтобы их, завязавши глаза, доставили к предводителю. И сообщали секретную весть: значит, дескать, в городе на днях состязание лучников будет, чтоб наипервейшего стрелка наградить – так вот, стало быть, Зеленому Плащу туда отправляться ни в коем разе нельзя. Поскольку наверняка его, как он и есть самый наилучший, сразу опознают. И вообще все это – засада подлая.
Но даже такие посланцы – еще четверть беды. Если бы Анэйя в тот раз…
Уже бежали от прицельного рубежа нарядно одетые юноши, держа перед собой щиты. Стражник, став гораздо краснее форменной куртки, от позора вообще отвернулся, чтоб не видеть. А победитель – он вдруг утратил живописную небрежность. Даже – впервые – сбросил с головы зеленый капюшон, всматриваясь тревожно.
Победитель ли?
Зрители примолкли: им еще не было видно. А ему – было, он, если даже не победитель, все равно стрелок зоркий, опытный. И бродяге-браконьеру (или кто он там) тоже было видно.
Только он все равно остался безучастен.
– …Да лучше уж не ходи, – сказала Анэйя, тоже почти безучастно, словно речь шла о делах малозначимых, которые как ни реши – все равно. – А то у тебя и лучных колец-то не останется, если каждый раз их дарить станешь.
Ну, вот… И что после этого делать?!
Знала ведь, Маллин сам рассказал, что роговое кольцо со своим знаком он той девушке дал как раз специально, чтоб не провожать ее до города: там на полдороге Хэн Кустарник с ребятами промышлял, без знака могли и привязаться. И вправду привязались. И Хэн потом в точности подтвердил: кольцо она ему именно как охранный пропуск показала, не как что иное.
Все это знали, а уж «старшая братишка» – в особенности.
Ну так что же ему оставалось делать?!
А девушка не солгала – вот она, на почетной трибуне, рядом с наместником. И платье, как положено, двуцветное. Дикольор рода Сэрогайи. Без сомнений – она, хоть и далеко от них та трибуна: у Маллина, как-никак, взгляд лучника.
У нее, к счастью, нет.
И у тара Вилфрида – тем более. С дочерью-то его Маллин в прошлой жизни виделся всего пару раз, причем в глубоко неузнаваемом возрасте: ему лет семь было, ей – ну, десять. А вот сам тар Вилфрид…
Не узнАет.
Не узнАет, хотя вот он уже встает, подходит к призовому столу. Нет, не узнАет. Все равно. Ни за что.
Совсем другого Маллина он в той жизни знал.
Правую руку Маллин держал открыто: если кто присмотрится к защитным кольцам – пусть! Они самые обычные, без знаков, у всех тут такие. Что ж, в самом-то деле, честный лучник не имеет права «рабочие» пальцы защитить?
Именно в этот миг заметил: девушка – да нет, леди Сисейл, ведь не солгала же она насчет того, чья дочь, – торопливо прикрыла левой рукой правую, будто пряча ее. Было ли у нее что на пальце, прежде Маллин рассмотреть не мог, далековато для любой зоркости. А теперь и никто не рассмотрит.
В великой досаде сплюнул наземь тот, кто еще недавно сам казался себе чемпионом. Он-то уже безошибочно рассмотрел единственное, что его интересовало, и во что он до последнего момента поверить не мог.
На финальном этапе нет задачи, чтоб ближе к центру щита попасть. Но это при прочих равных. А его стрела торчала меж серединой щита и его краем, войдя в дерево примерно на треть длины черенка.
Стрела бродяги же впилась точно по центру. И от нее только хвостовик был виден: насквозь пробила.
Расщепленное перо фазана чуть подрагивало, прижатое к щитовой доске.
Маллин совершенно не смог удержаться от того, чтобы глянуть на свой щит. Только потом понял: так и надо было, должен ведь кандидат в чемпионы знать, какое место занял. Может, бродяге до того дела и нет – но ему вообще, видно, ни до чего нет дела.
Выстрел Маллина, оказывается, пришелся почти в край, близ верхнего угла. Древко даже на четверть не углубилось; фазанье перо грубо вмято в доску.
В этот миг Маллин возненавидел сразу всех: состоявшегося чемпиона, несостоявшегося, леди Сисейл и отца ее, свой лук, Барона, Демона, самого себя… Даже выбывшего из игры городского стражника почему-то.
Анэйю, конечно, тоже не обделил.
Как бы там ни было, оставалось ему только одно. Смотреть на тара наместника, который, точно сомневаясь, перебирает заявленные призы. И думать о том, что узнать его тот никак не может.
Никак.

* * *

Тар Вилфрид был в затруднении.
Давно уже он объяснил сам себе, как он может поступить, и как ДОЛЖЕН поступить, и тем более – как поступит. Радости особой это не вызывало, но было решено.
А сейчас – колебался.
Когда выстраивал перед собой лестницу из «может» и «ДОЛЖЕН», все было ясно. Но что-то путь по ней сегодня мог завести не туда.
И совсем по другим причинам, чем думалось прежде.
Для Зеленого Плаща, кто он ни есть, было бы крайней, безумной глупостью являться на турнир в зеленом плаще. А один из стрелков именно в таком плаще и явился. Более того: до последнего момента скрывал лицо капюшоном, даже чуть подчеркнуто.
И того более: едва состязания не выиграл.
Самай и его молодцы насилу сдерживались. Разве только потому, что все равно этому, в зеленом плаще, никуда не деться с площади.
Но.
Есть очень большое и толстое «но». О внешности Зеленого Плаща наместник имел весьма точные сведенья. И этот человек, занявший второе место из призовых, на самозванца походил лишь плащом своим.
Увы, увы – Зеленый Плащ, кто он ни есть (да, так!) и вправду был не старше, чем покойный (да, так!) принц. И ростом, шириной плеч, чертами лица не более от него отличался, чем то допустимо спустя год.
Этому же, чтоб сойти за самозванца, лет на двадцать надо быть моложе. И пониже головы на полторы.
Глупец. Под кого маскироваться вздумал! И главное – где!!!
Было, конечно, предусмотрено, что внешность может оказаться измененной магически. И были приняты меры. Но – нет. Никаких признаков.
Дипломированный маг есть дипломированный маг. А в разбойном отряде, судя по всем данным, – самовыученики, ну, может, с друидической подпиткой низшего ранга. Значит, не более, чем второй уровень защиты. А проверка велась до четвертого включительно.
Тара Сэрогайи чуть не замутило от отвращения к самому себе. Но – долг наместника. И использование магов, чем бы оно ни считалось в прошлой жизни, ТЕПЕРЬ в него входит.
Мальчишка, который занял последнее из призовых мест… Он от описания отличается совсем в другую сторону. И даже не очень сильно. Но – третье ведь место, не второе даже.
Тар Вилфрид попытался вспомнить, как выглядел само… ТОТ, ЗА КОГО СЕБЯ САМОЗВАНЕЦ ВЫДАЕТ, – и с облегчением признал, что это ему тоже неизвестно. Церемониальные одежды ненаследного принца он представил без труда, а к их содержимому при жизни, оказывается, и не присматривался.
Быстрый взгляд в сторону почетной трибуны. Дочь оставалась там, где и положено ей. Самай в свое время завел было речь – «Все под полным контролем, опасности никакой, так что, если юная леди пожелает сама приз вручить…». Вовремя он осекся, цербер, гморк зловонный.
На победителя и смотреть не стоило. Странный тип, в другое время им стоило бы заинтересоваться – но тут даже не в росте с возрастом дело. Чтоб походить на самозванца, этому человеку нужно было все свое естество сменить. Носатое, смуглолицее, варварское естество.
Итак…
Итак – ни один? Ни один из трех?

* * *

Нет, ничего не мог Маллин сделать. Менее всего – украдкой потянуться к мечу или клапану колчана, где еще дюжина стрел оставалась.
Он смотрел, как наместник медленно передвигает по столешнице призы. Это небольшие статуэтки, отлитые в форме наконечников стрел.
Первый – Серебряный.
Второй – из золота.
И, наконец, третий – серебряный. Тот, что предназначен Маллину.
Все они встали в ряд. И, едва произошло это – тут же вокруг победителей сделалось тесно от церберов, стражников и вообще невесть каких людей.	(и откуда тар Вилфрид взял такую идею? и почему стал реализовывать, видя, что никто не подходит по приметам? Да еще – на площади, а не потом?)

* * *

Ненависть исчезла.
А страха и не было. И – теперь Маллин мог признать честно – не было надежды. С самого начала, с тех пор, как вошел он в этот город…
Даже раньше. С тех пор, как сказал он, что пойдет на стрелковый турнир, пойдет один, и людям своим наотрез запретил его сопровождать – а они послушались…
Единственное, что осталось, – это жалость. К себе. К тому лучнику, что решил покрасоваться в запретном плаще и теперь оплатит это непомерно высокой ценой. И – почему-то острее всего – к третьему, который первый. Победителю-оборванцу, безумному бродяге, стрелку от Единого.
Ему, кажется, и дела нет до ареста, как прежде до победы не было. Он ведь так и не понял, что – взяты они, кончен путь.
…И, все с тем же отсутствующим выражением на исчерна-загорелом лице, он вдруг неуловимо пригнулся, мгновенным движением схватил ближайшего цербера пониже колен – и тот рухнул, опрокинув еще одного. Не распрямляясь, все там же, у земли, бродяга сделал еще что-то – и рухнул третий цербер.
Дальше Маллину мешкать уже не приходилось. Рубчатая рукоять сама прыгнула к нему в ладонь.

4

Все-таки могло это завершиться едва начавшись. Много было вокруг вооруженных людей, и совсем рядом с бродягой оказались еще двое, с загодя обнаженными мечами наизготовку. Но замахнулись они тоже одновременно – и помешали друг другу.
А в следующий миг им помешали костяные гирьки на прочно сплетенных шнурах, вдруг крылато выпорхнувшие из обоих рукавов бродяги.
Мало в них было сходства с кистенями варваров, как те выглядят в уличных пьесах. Но это оказались именно кистени.
И встал посреди площади варвар с двумя кистенями в руках.
Дальше Маллин уже мыслил движениями. Движение – обнажает клинок лучник в зеленом плаще, должно быть, сообразив, как трудно ему будет теперь убедить кого-то, что он не Зеленый Плащ. Движение – отчего-то встает с ним плечом к плечу стрелок-стражник, едва не занявший третье место. И страшным движением, как в воду с обрыва, бросается варвар на сомкнутую стену стражничьих щитов – отброшенными брызгами летят прочь от его движений люди в алых мундирах, алое брызжет из-под его кистеней, змеятся их шнуры, оплетая оружие и руки с оружием…
Движение (враждебное) слева. Отбив. Выпад.
Встав во весь рост, наместник голосом и жестами отдает команды. Кажется, они очень точны и опасны, но, к счастью, кроме бойцов городской стражи, на площади полно церберов Порядка. И, во имя Порядка, они бросились разом – все, сколько их есть сейчас.
Опять же к счастью, многие из них были сейчас в рыцарских доспехах: в столице на такое везение рассчитывать нечего, а здесь, как видно, не сумел наместник им этого воспретить или хотя бы закрыть по-тихому доступ к арсеналам. И – ну, это уже совсем повезло – почти все размахивали длинными мечами, видно, из тех же арсеналов взятыми.
Сейчас главное было – не дать им просвета, расстояния для «длинного» взмаха. Какое-то время, пока шли с площади к одной из улиц, это удавалось на всю дюжину. Маллин впервые творил смерть много подряд и вот так вблизи – на выпаде, полувыпаде короткого меча. Но сейчас как-то совсем не было времени об этом думать.
Сложность заключалась еще в том, что меч Маллина был не только короток, но и плоховатой ковки. Потому с каждым разом он все более сходил на нет и, едва лишь пробились на боковую улицу, вообще кончился. Но здесь, на этой улице, их не ждали – и они слитной группой разогнались по ней, как вода по крутому желобу.
Пару раз навстречу им выносило какие-то малые отряды – и варвар шел сквозь них без остановки, проделывая такую брешь, что троим его спутникам оставалось только поспешать сквозь нее, почти не отвлекаясь на схватку; демоны кричали с его кистеней, и сам он был, как демон, неудержим и неуязвим.
Только Маллин успел подумать это – удачно подставленный щит отразил ядро кистеня. И тут же удар алебарды, по счастью, вроде бы пришедшийся древком, опрокинул варвара на бок.
Водяной поток уперся в плотину, которую не проломишь сходу. И вскипел, пенясь каскадом движений.
Их всех швырнуло туда, в эти буруны. И было тесно, мокро, липко, страшно – но вот все это миновало, а Маллин жив, вроде бы даже цел, и остальные тоже.
Остатки прорванного заслона что-то кричат за спиной.
Поворот. Крик за него долетает ослабленно, стрелы и вовсе не долетят.
Поворот.
Толпа навстречу. Нет, она загодя рассыпается по сторонам: это горожане. На удивление – совсем никаких попыток задержать (никому награда не нужна, что ли?). Что-то кричат, правда – но, кажется, восторженно.
И – восторг во взглядах. В некоторых. Кажется.
Поворот. Поворот. Поворот.
Еще дважды вскипали схватки – и в гуще одной из них рухнул стражник, перепутавший, на чьей стороне ему надлежит быть.
Сотни, сотни, СОТНИ шагов сумасшедшего бега, перемежающегося боем – и нельзя сбить дыхание, нельзя дать понять самому себе, что силы твои на исходе…
Один раз был черный страх, причем, что называется, на пустом месте – ни стражников, ни препятствий в беге. А ужас вдруг накрыл сразу двоих, только варвар не отреагировал; Маллин же и его «зеленый» спутник вдруг шарахнулись совершенно непонятно от чего, заозирались в поисках гибельной угрозы. Только горожан зря насмешили – стояли там какие-то, на пустынной улице.
И вправду насмешили: уже миновав их, вдруг услышали, как кто-то хохотнул, будто всхлипнул безумно. Ледяными голосами звякнули бубенцы колокольчиков.
Поворот. Что, городская стена так близко уже?! Поворот.
Цокот копыт где-то сзади, настигающе – конница?! Ну нет, еще далеко, за несколькими поворотами.
Поворот.
…В этом проулке их уж совсем не ждали, поэтому отряд церберов, выбежавший навстречу, был какой-то вообще случайный. Доспехов не было ни на ком. Хорошо еще – длинные мечи у них, непривычные, требующие рыцарских навыков.
Но – много их, церберов и мечей.
Вновь демонами заплясали кистени, и некому живым преступить рубеж, очерченный их танцем – однако здесь, близ стены, улица шире, чем подвластное ему пространство. Мог варвар оставить две «слепые» зоны по обе стороны от себя, и ни через одну толком было не проскользнуть – но, наверно, тогда все-таки проскользнули бы через обе, может, не сразу и с потерями. И он сместился, полностью перекрывая ход по правую руку.
Тут же один враг увертливо шагнул мимо левого из демонов; ему все-таки слегка досталось по плечу – но на ногах он устоял. А Маллин ничего не мог сделать без меча, а лучник в зеленом плаще не успевал, а конный топот позади все еще далек, но ближе – и…
И – неуловимое движение – успела стрела, прилетевшая откуда-то со стороны. Стук копыт позади, за всего одним поворотом, тоже вдруг как-то встал и закружился, точно конники встретили препятствие.
Ну да: ведь и прежде бывало, даже еще на площади – как-то отсекалась, уходила на сторону часть опасных движений. Просто не хватало времени это осознать. Сейчас тоже не хватит.
Одного из кистеней варвар лишился, другой бросил в тесноте. Теперь он шел, плыл сквозь смерть и страх, будто сам превратившись в танец демона; и где-то когда-то Маллин такое уже видел. Но, к счастью, об этом тоже не сейчас вспоминать.
Потому что ткань боя вдруг, не выдержав, лопнула – и образовавшийся просвет распахнулся даже шире, чем требуется для мечевого взмаха. А у Маллина в левой руке каким-то чудом оказался лук – все время, что ли, был?!
Один из церберов метнулся к нему прыжком, Маллин прыжком же ушел с линии атаки, одновременно ловчась наложить стрелу. На миг они, не касаясь земли, словно зависли в невероятных позах – и эта невероятность отомстила обоим: Маллин с выстрелом опоздал, а цербер, промазав мимо запястья, рассек лишь тетиву.
И лук, шумно распрямившись меж них, отбросил обоих друг от друга.
Маллин вскочил первым. Лук он не выпустил, и в руках у него теперь, получается, был вроде как шест, почти прямой и вполне пригодный для боя. Но ему оставалось делать только то, чем он занимался прежде, чем высыпали навстречу эти церберы.
Бежать.
Потому что его спутники уже унесли схватку прочь, катя ее перед собой, как неподъемный груз, и здесь Маллин оставался один. А враг его – он тоже не выпустил меч и тоже уже на ногах – совсем не один здесь сейчас. Неподвижны мертвецы, корчась, вопят на земле раненые, но вот уже среди них поднимаются, медленно приходя в себя, те, кто был ранен легко или просто оглушен, сбит наземь.
И всадники, еще невидимые – ближе.
…Цербер дышал ему в спину, и Маллин вынужден был обежать медленно катящуюся схватку стороной (ой, что-то неправильное там…): подключись к ней – тут же получишь удар между лопаток. Одна надежда оставалась – хоть на пару шагов разорвать дистанцию. Но противнику, видно, сегодня выпал легкий день, утомиться ему было негде, и он был твердо намерен не дать преследуемому шанса повернуться лицом.
Поворот. Последний. За этим углом должна открываться дорога к воротной башне.
Да, вот она, но – Враг!!! – перед ней все ало от стражнических мундиров. И какая-то возня бурно кипит возле самых ворот.
О, Враг!!! Ведь поднимут сейчас перекидной мост! Ведь и вправду он в этом городе может подниматься – Маллин еще на входе присматривался!
Преследователь по-прежнему держался вплотную, но думать вдруг стало нужно не только о нем. Стражники у ворот все еще ничего не замечали, занятые своим – но кто-то стоял на полпути меж ними и Маллином. Он видел все. И его было не миновать по дороге к воротам.
Все равно, кто он. Нет на нем ни алого мундира, ни форменной куртки со знаком Порядка. Под глухим шлемом скрыто его лицо, а в руках…
В руках – лук. И граненый зрачок стрелы наведен Маллину в грудь.
Должно быть, один из бедолаг-правдоискателей, которым право было вменено в обязанность. Вот уж кому точно нужна награда. Гморк, паскудина, чтоб тебе еще и право на двуручный меч даровали за мою кровь!
Не промахнется.
Будет выстрел, но будет и удар.
…Все остатки сил Маллин вложил в этот рывок, потому что бесполезно их стало беречь. Стержень своего лука перехватил, как копье, высоким хватом: не защищаться – убивать.
Выстрел!!!
С трех шагов, загодя нацеленная – вплотную к нему прошла стрела, опалив шею всплеском тугого ветра.
А удар уже пошел, силой рук, весом, разгоном, и Маллин сумел единственное – чуть-чуть сместить торец «боевого шеста», чтоб тот врезался не в глазную прорезь, а по центру налобника.
Сбитый шлем покатился по земле. Стрелок, оказавшийся Анэйей, – тоже.
Соударение расщепило основу лука где-то на четверть, но оставшиеся три четверти ведь тоже лучше, чем ничего. И, вызмеив тело невероятным изгибом, Маллин занес лучный стержень другим концом.
Поздно. И незачем.
Преследователь оседал на мостовую со стрелой в горле. Он как раз победно взметнул клинок – и, верно, еще успел удивиться, отчего вдруг пальцы разжались.
А меч, взброшенный мертвой рукой, завершал дугу полета.
Он был не просто длинный, был он рыцарский: эндар. Эндар!
Маллин протянул ладонь – и меч сам рванулся к ней, сладостно подставляя витую плоть эфеса. Как они соскучились друг по другу! Как искренне простили друг другу былое отчуждение и измены – еще до прикосновения, в тот миг, когда летел эндар к простертым рукам Маллина!
Анэйя уже успела вскочить, почти невредимая, но злая настолько, что Маллин вполне мог ждать: вторую стрелу она действительно всадит в него. К счастью, от ворот сейчас набегали стражники и для нее нашлись более насущные цели.
А схватка, которую Маллин только что обежал, сейчас выкатывалась на него. И тут же стало ясно, что в ней неправильного.
Церберов стало больше (видно, подоспели из-за угла), но бились они теперь не против троих. Хэн! Воллоу Коротышка! Чистюля!! Причем неплохо ведь машет жезлом – правда, ему еще и запах помогает держать врагов на расстоянии.
Как поступил бы настоящий Великий Герцог из «Деяний владык старины»? Очень может быть, что горько упрекнул бы своих нерадивых воинов, посмевших ослушаться его приказа – и отослал их прочь.
Они сейчас, хвала Единому, были не в «Деяниях…», а в городе, на последней сотне шагов городской земли, крытой панцирем скользкой от крови брусчатки.
Набегавшие – набежали, и Маллину вновь нашлось чем заняться, но теперь у него был Его Величество Рыцарский Меч, извольте любить и кланяться! Самый настырный стражник подскочил, знать этого не желая, – и длинным лезвием Маллин коснулся его руки, потом коснулся обеих рук следующего, потом…
Потом, дотянувшись, наконец, живыми и полумертвыми щупальцами, две сражающихся массы слились в одну, и вокруг стало твориться Демон-знает-что, только не рыцарский бой. Нескольких Маллин заставил-таки поклониться, но их в самом деле было много, то-то и оно, что их было много, церберов, стражников, а теперь вот уже и всадников, кто они ни есть. Слитный отряд, может, и оценил бы масштаб своих потерь, догадался ужаснуться. Но на это им не хватало опыта. А соблазн численного превосходства был очевиден, привычно грел душу.
Кажется, Маллин и меч все-таки поторопились, взаимно прощая и забывая навек прошлые обиды. По-прежнему Маллин был мало искусен, тороплив и недостаточно хорош ростом – а эндар оказался капризен и, как выяснилось, при длительном общении утомителен.
Мост! С мостом не совладали еще? Или – со створками ворот? И одного хватит…
Тут же увиделось: прямо в проеме ворот стоит телега, несколько стражников рвутся к кабестану подъемного моста, а Грайн с Кузнецом (они-то откуда взялись?!) в две оглобли уговаривают их не делать этого. Стражники неубедительно пытаются возражать алебардами.
Где Анэйя? Вот она: оказывается, Маллин и Зеленый Плащ уже какое-то время прикрывают ее высверком и свистом своих мечей. Ранена? Ранена?! Нет, но взгляд ее отрешен от происходящего, а губы шепчут Могущественные Слова.
В очередной раз прорывая материю боя насквозь – движение! – мимо них шагнул кто-то, залитый кровью настолько, что Маллин чуть не рубанул его, приняв за аломундирника. Взгляд его тоже отрешен, но иначе. Варвар. Тоже жив.
Слишком многое он должен видеть и предвидеть, чтоб это могло отразиться на его лице.
Последний десяток шагов земли, принадлежащей городу.
Последние шаги.
И вдруг снова размыкается битва, образуя даже слишком широкий просвет. Это уже крайний предел города, арка воротной башни над головой.
А Маллин – последний. Он, оказывается, замыкал схватку (в «Деяниях» это, кажется, называлось прикрывать отступление). И вновь рядом с ним не осталось никого.
Кроме врагов, конных и пеших.
Мгновенное замешательство – и путь ему перегородили сразу трое. А Маллин, оказывается, едва удерживался на ногах и эндар едва удерживал: был слишком изнурен, чтобы сражаться. Поэтому он сразу убил всех троих и, наконец, прошел сквозь ворота. А по ту сторону на него вдруг напало изумление и один-единственный стражник – конец бы, но Анэйя в упор пробила нападавшего последней стрелой.
Насчет «никого рядом» – это Маллин, выходит, погорячился.
И вот тут Анэйя пошатнулась. На этот раз Маллин успел ее подхватить.
Когда творишь заклинание – нельзя заниматься еще хоть чем-то. Нельзя.
За пределами стены, ворот и прочих перекидных мостов столпилось – иначе не скажешь – несколько телег вроде той, которая так удачно встала поперек проема. Раньше все это должно было изображать купеческий обоз, но сейчас лошади распряжены и те, кто только что пробился из города на вольные пределы, уже сидят на них верхом. И еще пару коней, на которых никто не сидит, кузнец держит под уздцы, словно двух мальчишек за уши. Он что-то кричит; лицо его исковеркано яростью и страхом.
Для обоих этих чувств, увы, есть причина. Город вот-вот выйдет за очерченные им самим пределы.
Пехотинцы давно бы ринулись, но именно теперь они, наконец, начали понимать, что их, в сущности, не осталось. А кавалеристам пока не с чего это понять. Их еще сдерживает тележный завал, но это не слишком надежная преграда.
Маллин стоял, поддерживая Анэйю и сам словно бы за нее держась. Он даже меч выронил. О том, чтобы как-то воспользоваться лошадьми, просто не было речи.
Очень ясно, чем все это должно бы закончиться. Но тут само тело Анэйи как бы возмутилось слабостью своей, несвободой, тем, что его смеют поддерживать; нетерпеливо дрогнуло, сбрасывая чужую руку. И этим движением вырвало из небытия ее саму.
Она распрямилась уже осознанно (Маллин от этого едва не упал). И все увидели, как что-то неразличимое метнулось от ее простертых рук в сторону воротной башни.
Через мгновенье все, что валило на них оттуда, теснилось и пропихивалось, перехватывало поудобней копья, целилось из седельных арбалетов, – исчезло. Скрылось из глаз, отсеченное деревянным занавесом.
Это, наконец, поднялся перекидной мост.	(а не проще было решетку уронить? Или это она такая дикая?)

VII. Вы не поверите, но все еще время встреч

1

Путь – 
            крив,
Друг – 
            лжив,
Звон 
            лат,
Город взят.
Нет возврата назад.

Это был заповедный лес, сюда просто так не ходили, а по делу, вот как сейчас – редко. Но осень не признавала запретов. Она выложила тропинки оранжевым – пока еще не густо, еще не красно-золотым, а только оранжевым, даже чуть с прозеленью. А в верхнем ярусе все было зеленым-зелено, поддавшиеся увяданию листья оказались на земле без исключения, выполола их вчерашняя гроза.
Вот так. И отныне навсегда – так.

Вой 
        стрел,
Строй – 
               цел,
Не выигран 
                    бой –
Плати головой, судьбой и душой,
Своей и чужой.

…Навсегда, конечно, не получится. Именно потому, что запреты – не для осени.
Даже хорошо. Опадет все, что может опасть, насквозь видимым станет обманное кружево… Нет, не станет. В тех краях, о которых Барон подумал сейчас, – море вечнозеленых кустарников, заросли непролазные, непроезжие, овраги и, если не лгут, за каждым деревом, на каждом дереве – искусный лучник.
Барон невольно взглянул вверх. Высоко над ним, как перекидной мост, через всю поляну протянулась неохватная ветвь старого дуба. Этот великан еще совсем не поддался осени, вся листва его была при нем.
Лгут, конечно. Не могут не лгать. Все – лгут.
Но, может быть, это не важно. Может быть, все решится именно сегодня. Сейчас.
Коротко, выжидающе протрубил вдалеке рожок.
Сейчас именно тот день…
Три послания пришло, три доноса на Вилфрида (один из них отличался крайней неточностью формулировки, следовательно, автор его либо лжив, либо глуп; учесть). Четвертым пришло донесение. От него самого.
Такое, что – прямо хоть верь этим доносам.
Он не спрашивал разрешения. Он сообщал. О том, что намеревается сделать – и какие результаты это может повлечь.
Каким-то совершенно невероятным образом в число возможных результатов было включено нашествие варваров. Все же надо отдать бедняге Вилфриду должное: держался он долго и к этой своей мании рискнул вернуться впервые.
Если, конечно, это и вправду мания. А не умысел.
Лжет ли тар Вилфрид тару Саэмону? Увы, сам по себе вопрос поставлен неверно. Ибо есть ли такие, кто не лжет Властителю?

Меч – 
           ал,
Конь – 
           пал,
Смерть – 
                 дар,
А ты – стар.
Слеп, изломан и стар.

Вот уж ерунда какая лезет в голову! Слишком долго не упражнялся в науке стихосложения – науке, бесспорно, благородной, одной из положенных, но уж больно хлопотной для Властителя. И вот – результат. Непорядок!
Нет, он не стар! Кто угодно и что угодно может думать о его возрасте, присматриваясь к седине и бороздам морщин – но он не стар! И он не согнется под грудой лет и ответственности!
А те, кто хочет видеть его стариком, – пусть видят, что хотят. Пусть делают роковую для себя ошибку.
Барон даже слегка растянул губы в улыбке, думая об их наивности. Сейчас он мог себе такое позволить: не было перед ним никого из тех, кто взирал на него, как на Властителя.
Был только лес. И гул охотничьих рожков, вдруг затеявших частую перекличку. И яростно вскипевший лай песьей своры. И – где-то между этими звуками и краем опушки – зверь.
Тот, из-за которого поднят этот шум. Тот, который сейчас признает в поджидающем его человеке – Властителя.
Шевельнулись кусты.
Медведь был огромен. Он как-то неохотно трусил вперед, поминутно оглядываясь, словно решал, уходить ли от докучливого шума или, наоборот, вернуться и сделать тихо. Страха в своем лесу он ни перед кем не знал: сам был тут Властителем.
И одинокую человеческую фигуру на своем пути воспринял не как угрозу – как вызов.
Барон со спокойным удовлетворением ощутил жилистую силу своих рук, скупую точность движений, уверенность. Твердое знание того, что промаха не будет: и он, и оружие – в Порядке. Немного у Властителя правильных радостей; эта – одна из них.
Зверь был уже на пороге ярости. И порог этот он преодолел одним прыжком – тем самым, которым бросился в атаку. Но поляна была велика, и прыжков ему надлежало сделать не менее четырех.
А Барон уже поднял арбалет к плечу.
Выстрел должен был осадить медведя на задние лапы, но тот вдруг осел за миг до выстрела, неловко запнувшись уже на втором прыжке. В следующее мгновение Барон все же выстрелил, причем попал очень точно, даже как-то слишком: стрела сотворила больше, чем могла и должна была. Она словно бы перерубила ниточки, за которые почти опрокинувшегося внезапно зверя сейчас кто-то поднимал с земли. И он, как оброненная марионетка, рухнул окончательно.
Есть спесивые глупцы, что даже на зверя ходят с рыцарским эндаром. Но охоте Порядок охотничий.
Барон споро и бесстрашно подбежал вплотную, держа наизготовку медвежий меч – штуку скорее вроде рогатины. Однако медведь уже барахтался совсем издыхающе, вразнобой дергая лапами. Сохраняя что-то в себе, Барон все же ткнул его меж лопаток широким клинком – но никаких охотничьих чувств по этому поводу не испытал.
Арбалетная стрела торчала у него из груди под левой лапой. А между холкой и основанием могучей шеи, почти в том же месте, куда вошел охотничий меч, – там виднелся хвостовик другой стрелы, вонзившейся по самое оперение.
Вот так…

Меч – 
           ржав,
Враг – 
           прав,
Жизнь 
            взяв – 
Вот что слышишь, упав,
В мертвом шелесте трав.

Барон поднял глаза. Сверху, с нависающей над поляной дубовой ветви, на него сейчас виновато смотрели, одновременно пытаясь смущенно развести руками, взять огромный арбалет в положение «на караул» и при этом не свалиться с дерева.
Теперь, пожалуй, можно было уже и валиться. Это вообще лучшее, что оставалось. Барон отчетливо помнил, какой именно приказ он перед охотой отдал всем участникам охоты – именно всем, включая стрелков-телохранителей. И твердо знал поэтому, какой приказ он отдаст вот сейчас, едва лишь вокруг него материализуется свита.
Скрипнув зубами так, что это, наверно, мог расслышать и не в меру усердный стрелок, Барон круто развернулся и пошел прочь. Со всех сторон уже поспешали егеря, ловчие и все остальные, кому положено, – но им сейчас лучше было держаться дальше.
Что они и делали.
Для свиты такое поведение было невозможно, но Барон воздержался от того, чтобы сорвать на ней гнев. Подозвал начальника охраны. Коротко распорядился насчет телохранителя. Выслушал (не слушая) поздравления с удачной охотой. Выслушал какие-то то ли сообщения, то ли предложения; судя по тону – ничего серьезного. Жестом переадресовал их младшему советнику.
Выслушал доклад секретаря.
К тому времени гнев его слегка поутих. В самом деле: ведь стрелок, хоть и нарушив приказ, все-таки служил Порядку. И мог искренне считать, что поступает правильно.
Поэтому Барон распорядился, чтобы перед казнью ему зачитали благодарность.
Затем, немного подумав, приказал младшему советнику изложить суть только что поступивших в его веденье вопросов. Результат его несколько разочаровал: они и в самом деле оказались малозначимы, можно бы к ним и не возвращаться. Но раз уж пришлось – вынес вердикт по каждому из них.
Все это проделывалось вроде бы совсем на ходу, однако вдруг оказалось, что уже разбит скромный охотничий лагерь о пяти шатрах, сам Барон сидит в аскетически скромном походном кресле, знаменитом на все Великое Герцогство, и даже жареная медвежатина, кажется, уже поспела.
А доклад секретаря, только что завершенный, вполне толков. То есть ряд критических замечаний Барон высказал и секретарь, как положено, побледнел смертельно – но в целом претензий нет.
Тар Саэмон повторно воскресил в памяти единственный из сегодняшних досадных эпизодов: случай со стрелком. И совсем смягчился. Даже отдал распоряжение, чтобы устной благодарностью не ограничиваться, а после исполнения приговора вписать ее в Дворцовый журнал, причем на красную страницу.
К сожалению, сегодня это оказалась последняя светлая минута. Потому что на дальнем краю поляны вдруг с ослепительной яркостью полыхнула многоцветная вспышка.
Так являться к Властителю мог позволить себе только один человек. Если он, конечно, человек…
Старший советник материализовался посреди этой вспышки совершенно беззвучно, но почему-то в клубах зловонного дыма, от коего он изящно обмахивался кружевным платочком. Постояв так некоторое время, чтобы все его как следует рассмотрели, – совершенно неуставной походочкой двинулся к Барону.
Что поделать. Приходится терпеть и такое: ведь этот… гм, человек – единственный, кто не лжет Властителю. Всячески разуверяет его в своей преданности (в отличие от всех остальных) – но не лжет.
Расстояние еще было слишком велико, чтобы рассмотреть выражение лица, но Барон вдруг понял: сейчас ему сообщат, что операция по захвату Зеленого Плаща не удалась.
И точно: когда адепт Пресловутого приблизился, стало видно, что на губах его застыла этакая вот злокозненная усмешка.		(странный текст… а на фига делать Барона еще и сумасшедшим?)

2

Желтая, едкая пыль.
Стук копыт. Наконец-то просто стук, а не звон: они свернули с вымощенного булыжником древнего тракта – но пока еще были на одной из заметных дорог, вот так просто с нее не исчезнешь.
Сперва Маллин поддерживал Анэйю, но как-то и когда-то ее кто-то перехватил. Сейчас она в полубеспамятстве почти уткнулась лицом в лошадиную гриву, но упасть с седла ей не давали, и коню ее не позволяли отстать.
Это была первая мысль, которая по-настоящему дошла до сознания Маллина с тех пор, как перед их преследователями встал торчмя подъемный мост. И вот тут он сразу начал видеть и понимать все.
Их отряд мчался полным галопом, чего, в общем, делать нельзя – но тут уже выбирать не приходилось. В двух выстрелах позади все ту же желтую, едкую пыль вздымала погоня, только что свернувшая с тракта вслед за ними.
Маллин сосчитал своих людей – и все внутри у него оледенело, когда он увидел, как их мало. Но тут же он понял, что преследователей тоже маловато, а еще – боковым зрением увидел совсем вдалеке, по ту сторону тракта, такое же двойное облако пыли: малое – несколько впереди, и побольше – вдогон за ним.
Может быть, даже не в первый раз сворачивает в сторону часть их отряда, уводя за собой часть погони. И тогда все, кто сейчас не рядом, – живы.
Или хотя бы почти все. Ведь бывают же чудеса – это Маллин знал твердо.
А рядом было… так… шесть своих. Анэйя (да!), Кузнец и четверо новичков.
Да вдобавок двое совсем новичков – настолько, что даже не ясно, числить ли их «своими». То есть их побратала кровь на улицах города, но теперь они могут при первом же удобном случае попробовать спасаться отдельно.
Наверно, они даже вправе так поступить. Вот только с удобным случаем пока – большая проблема.
Вокруг – поля. В полудюжине выстрелов начнется не до конца сведенный кустарник с редкими купами деревьев, но и там не спрятаться, не отсидеться. Да и просто добраться дотуда еще надо.
Медленно, не опережая несущихся галопом коней, летит вдоль дороги серый ястреб.
Погоня – приблизилась? – нет, но держится вязко и упорно, как гончие на лисьем следе. Человек пятнадцать их или больше. Нечего и думать давать бой в таком составе, да еще когда от боезапаса гморковы слезки остались.
Ничего, уйдем (наверно). До леса – ну, дюжина выстрелов…
Все еще держится рядом со всадниками ястреб; неторопливы и плавны взмахи его крыльев. До людей и их дел ему заботы нет.
Как-то неловко, но свободно, словно медвежонок на дереве, держался в седле варвар. А «Зеленый Плащ», похоже, ездок средний, но пока надо вот так просто скакать и скакать по довольно торной дороге – это еще совсем не смертельно.
Все здесь довольно средние ездоки. Кроме, как ни странно, самого Маллина. Наставник, будь он жив, глазам бы своим не поверил. Впрочем, Наставник ведь за баловство почитал все конные упражнения без брони и рыцарского копья…
Маллин чуть придержал коня, чтобы оказаться замыкающим. Совсем замыкающим не вышло, Кузнец с сопящей целеустремленностью упорно маневрировал, делая своим конем ходы так, что все-таки оставался позади. Ну, пусть. Ни быстрее, ни медленнее, чем самый медленный в группе, им все равно скакать не резон.
Преследователи? Держатся. Почти на том же расстоянии, от силы пяток шагов выиграли. Тоже те еще чемпионы.
Маллин теперь уже не бегло и очень внимательно оглядел всех, прикидывая, как они будут давать отпор, если все-таки придется. М-да… Тяжко будет. У самого Маллина, например, из боевых предметов не имелось вообще ничего. Только слева от седла был закреплен небольшой тючок, где под тряпичным чехлом угадывался замаскированный колчан. Зато лука не было – ни справа от седла, ни вообще.
На весь отряд только при седле варвара имелся подходящий по длине футляр. Но он-то с чего вдруг оружием поделится: он – сам по себе. Хотя – может: у него как раз не видно колчана. Поневоле встанем плечом к плечу; вот только если не разбежимся раньше…
И снова у Маллина похолодело внутри, когда он осознал, что лошадей его бойцы, наверно, привели по числу людей – а вот сейчас на восемь коней шестеро своих всадников. Но, может быть, все же имелись запасные лошади. А какую-то могли и отбить у стражи или церберов во время схватки за ворота.
Погоня?
На месте, что с ней станется. Но – ни шага не наверстали. Кони чуть посвежее, зато оружия больше, у некоторых вообще – малый рыцарский набор. Вот и получается так на так.
Кузнец вдруг издал какой-то невнятный возглас и указал бородищей вперед.
…Зря Маллин ждал опасности только из-за спины: впереди, пока что далековато для прямой угрозы, виделась плотная толпа, большей частью – пехотинцы. Да нет же! Не пехотинцы, а просто пешие; и никакие это не воины вообще, никакой не заслон. Тут – скрещение нескольких дорог и при нем вроде как загородная площадь с какой-то сходкой на ней. Ну, не сходка: народ собрался вокруг помоста или подмостков. Выступление бродячих артистов.
Все равно.
Наверно, эта толпа все-таки могла стать помехой им, малочисленным и почти безоружным. И церберы сзади тоже сообразили это. Голосом было не докричаться – но двое из  них слитно затрубили в рожки.
А у Маллина при седле тоже был рог, выходит, напрасно за боевой предмет не посчитанный. И он тоже затрубил в него, причем куда более слышимо, потому что был ближе. И, увидев пятна обернувшихся лиц, начальственно-приказывающе махнул рукой вперед, так что выходило – преследуемый где-то там, а они авангард погони.
Пожалуй, им в любом случае не стали бы заступать дорогу: народ здесь собрался для совершенно иной цели, все внимание было приковано к помосту. Даже звук рожков и начальственные жесты тут скорее восприняли как требование обождать, не начинать до прибытия начальства. Но это уж дудки: на высшее начальство Маллин и его спутники были не похожи, а властные атрибуты дальней группы всадников можно было честно и с полным правом не разглядеть. Сами виноваты, что так опаздывают, поменьше чухаться надо, тары-разгильдяи!
На помосте, снабженном необычно высокой рамой для занавеса, уже был какой-то реквизит, а сейчас на него вдобавок несколько людей поднялось. Двое из них, во всем противоположные (очень большой и очень маленький) были как-то отдельны от других.
О маленьком сказать особо нечего: ну, такой себе коротышка, даже возраст из-за расстояния не различить – но, наверно, мальчик-чтец. А на великане была маска. Но не такая, как используют артисты.
«Тар Баррог». Палач.
И как-то сразу стало ясно, что это помост не театральный, а виселичный.
Вовсе не было дела до разыгрываемой на нем пьесы ни Маллину, ни тем, кто скакал сейчас вслед за его отрядом.
Камнем рухнул вниз ястреб, чуть ли не под копыта лошади Маллина. Почти сразу же взмыл снова; в когтях у него трудно билось, теряя перья, что-то еще живое.
Коротышка встал на высокую скамью, ростом сравнявшись со своим «напарником». Не отворачиваясь, дал надеть себе на шею петлю.
Лица его по-прежнему не рассмотреть. Но голос, звонкий и безбоязненный, слышен был отчетливо:
– Эх-ма, кто из вас мне ровня! – задорно выкрикнул он. – У меня – сам принц в напарниках был!
И связанными спереди руками сделал подобье непристойного жеста.
Ничего это не могло ему дать. Один из первых новых указов «отныне и навсегда» отменил конкурс эшафотной фразы со смягчением приговора победителю, а по смертным приговорам это и при Герцоге не больно-то применялось. Но толпа внизу одобрительно зааплодировала.
Нет до этого тебе никакого дела, атаман Зеленый Плащ, тар Маллин, принц Маллин, Великий Герцог Маллин!
И – не придержав коня, не оборачиваясь – варвар через плечо швырнул принцу лук. А Маллин взял его из воздуха левой рукой: в правой у него, оказывается, уже стрела была.
…Выстрел был невероятен: на всем скаку, из чужого лука, да еще – по такой цели. Палач ощерился – видно было даже под маской, – размахнулся огромной ладонью, но от толчка коротышка не повис, барахтаясь, а птичкой взлетел над толпой и рухнул вниз, на лету успев выставить вперед связанные руки, смягчая падение. Веревка, перебитая стрелой в миг натяжения, задергалась в воздухе, как разрубленная змея.
– Аа-х-х…
Это выдохнули все: палач, зрители, бойцы Маллина, возможно, даже церберы (едва ли: они еще далеко). Может быть, даже юный преступник – если он не был слишком занят просачиванием сквозь толпу, в которую так внезапно рухнул.
«Зеленый Плащ!» – не то заполошно, не то восторженно крикнул кто-то. Ну да, даже два Зеленых Плаща…
И Маллин понял: НИКОГДА и НИКОМУ не сможет он рассказать, что в действительности он промазал очень сильно, пядей на полдюжины.
Потому что целился в палача.

3

Все-таки им пришлось немного задержаться, объезжая скрещенье дорог, виселичную площадь, виселицу. Толпа разлилась, как озеро, почти загородив путь. Нет, никто не делал этого сознательно, с ловчим азартом или злобой; просто как-то получилось.
Белые пятна лиц. На них – все чувства сразу, от смятения до изумленного восторга. Последнего – больше.
Страха или ярости нет вообще.
Зрелище, конечно, им всем устроили – хоть умри, хоть встань. Куда как интересней, чем рядовое повешенье мелкого воришки.
Всадники почти протискиваются сквозь толпу.
Сзади, все еще слишком далеко для прямой угрозы, сварливо-непонимающими голосами трубят рожки. Церберам, наверно, трудно сейчас разглядеть, что здесь происходит.
Можно бы сейчас дать коням шпоры, и люди расступятся, а кто не поспешит (в толчее будут такие) – сам виноват. Все это можно и даже нужно. Но, к сожалению, нельзя. Причем скорее потому, что взгляды слишком многих восторженны, чем потому, что кое у кого – оружие.
Пусть даже восторг этот – зрительский (так ли?). Да и направлен он большей частью на того, кто очень давно, в прошлой жизни, пару часов назад, взял на городских состязаниях второй приз. Потому что именно он – в зеленом плаще.
Кто-то из толпы вдруг прыгнул к нему, хищно, хватающе протянув левую руку, а в правой у него взблеснуло лезвие ножа. Маллин, резко послав своего коня вперед, чуть было не стоптал его. Но тот все же успел дотянуться до краешка зеленого плаща и одним взмахом отхватить его. Торжествующе поднял обрезок над головой – и это была ошибка. Зеленый лоскуток тут же выхватили у него, а через миг – выхватили и у выхватившего. Началась свалка.
Маллин успел ее миновать, но вот Кузнец, все еще державшийся последним, прямо-таки чудом не застрял. А лже-Зеленый Плащ от этих событий едва из седла не вылетел. То-то было бы впечатление для зрителей…
Вот уже край людского скопища. Только Маллин и Кузнец еще не миновали его. Варвар – теперь он впереди всех – развернул своего коня поперек дороги и медлит, поджидая. Рядом с ним – Анэйя, уже почти прежняя.
И в тот самый миг, когда казалось, что – все, кто-то прыжком метнулся теперь уже к самому Маллину. Хватило бы времени выпростать ногу из стремени и отбросить прыгнувшего, но в его стремительном и точном движении не ощущалась враждебность.
Наверно, понял, что в чьих руках лук, тот и настоящий Зеленый Плащ. Ну, пусть добудет себе на счастье краешек плаща, хотя бы и другого цвета.
Изумленный многоголосый ропот.
Нет, совсем не собирался этот человек добывать талисман и отскакивать поскорее со своим приобретением прочь. Он повис на маллиновой лошади, акробатически удерживаясь за переднюю луку связанными руками. И вот на его-то лице изумления не было в помине, а была радостная уверенность.
Ни на миг он, воришка-коротышка, не усомнился: именно ради его спасения опальный принц со товарищи сюда и пожаловал. А ропот толпы вдруг меняет окраску, и становится ясно: люди там, позади, тоже начинают осознавать – да-да, вот для чего, оказывается, так спешили сюда эти всадники!
Но это коллективное прозрение – уже за спиной: конь, вздрогнув от дополнительного веса, только прибавил ход. К сожалению, не надолго. Маллин это здесь понимал лучше всех.
Воришка, быть может, не понимал вовсе.
Слитное многоголосье вдруг разбивается, как зеркало, дробясь на испуганные, сварливые, крикливо-злобные осколки. Это, наконец, и погоня поравнялась с виселичным помостом.
Маллин быстро оглянулся, чуть привстав на стременах.
Да, так и есть: преследователи на этом отрезке пути тоже теряют время, причем даже большее. Там такое кипение пошло, что командир церберов сгоряча, кажется, чуть не отдал приказ именно прорубаться, прямой и открытой силой. Все же не отдал. Наверно, тоже задумался о том, что у многих здесь оружие. Какое ни есть, пусть даже «вмененное в обязанность», а вот как все оборачивается!
Просто замечательно. И прорвутся-пропихнутся-протиснутся сквозь толпу церберы ничуть не сократив расстояние.
Только вот что потом, когда они это все-таки сделают?
Уже сделали.
Предсмертным галопом летят кони, исполняя свою последнюю работу: они уже мертвы, но еще могут, прежде чем запал свалит их наземь, отдать всадникам остатки жизней и сил. Но один из коней – под двойной ношей. Ну, полуторной.
Нет, не понимает этого юный воришка. Он как-то сумел сгруппироваться, чтоб быть на скаку менее неудобным грузом, почти лег поперек холки. Но и теперь временами случается перехватить его взгляд: восторженный, торжествующий…
Его спасли друзья. И сейчас они все вместе успешно уходят от врагов, оставляя их в дураках.
А вообще-то ему и деться некуда. Здесь, перед лесом, даже кустов толковых нет, все открыто, как прадедушкино темя. И уж человека, отделившегося от группы преследуемых, преследователи вниманием не оставят…
Конь вдруг осекся, чуть не полетел через голову на всем скаку. Все же сумел выровнять галоп, даже не предсмертный сейчас, а как бы посмертный.
Нет чтобы воришке сейчас сорваться: ведь все равно же ему! Но он цепок.
Как-то одновременно все начали чуть меньше торопить гибельный аллюр своих коней, примериваясь к темпу Маллина. И церберы, только что медленно-медленно сокращавшие полтора полета, уже оказались почти в одном.
Воришка по-прежнему радостен, по сторонам смотрит с любопытством и облегчением. В очередной раз встретившись глазами с Маллином – широко ему улыбнулся.
Можно и нужно было его, непонятливого, с конской гривы столкнуть: прямо сейчас, в последние спасительные мгновения. Но это вдруг сделалось невозможным.
Будь ты проклят, тар Маллин, атаман Зеленый Плащ! Ведь с самого начала было ясно: нет тебе никакого дела до того, что творится под виселицей.
А даже если есть какое-то дело тебе самому – то не твоему отряду ведь! Отряду, который тебя, такого умного и меткого, явился спасать. Вопреки твоему же, между прочим, приказанию.
Маллин снова обернулся. Церберы были даже чуть меньше, чем в одном полете сзади.
Да, их крепко под два десятка. Предводитель – в броне от колен до подбородка, ближайшие трое – тоже в броне, задние вообще недосягаемы. А вот тот, что слева…
Тут на какое-то время Маллин вообще перестал существовать, а существование обрел лук, упругость его, тихий скрип тетивы, свойства воздуха. Мир тоже перестал существовать, сузился до причудливой мозаики из неуязвимых, трудно уязвимых и уязвимых вполне фрагментов живой плоти, железа и щитов с изображением трехглавого кота.
Потом был выстрел, после которого они оба, мир и Маллин, снова возникли из небытия. И Маллин чуть не провалился туда повторно, поняв, как далеко и никчемно свистнула стрела, совсем в стороне от намеченной цели.
Самое худшее – что преследователи тоже осознали это. Они заорали что-то злорадно несколькими голосами, так громко, что их даже было слышно. И, словно подхваченные этим злорадством, пясть или шесть стрел вылетели из седельных арбалетов, хлестнули залпом.
Маллин этим шквалом не был задет, но два тугих удара попаданий он услышал. Кто, куда, сильно ли – это все потом. Сейчас надо успеть со следующим выстрелом, потому что не все арбалеты еще разряжены.
И снова Маллину повезло – видимо, это называется так. Новый залп, торопливый и малоприцельный, он «оттянул» на себя одного, оставшись невредим. Все, отстрелялись: перезарядить кавалерийский арбалет вообще-то можно даже и на галопе, но все-таки не на такой скачке, настигающей, смертельной. Однако и сам Маллин промазал очень сильно, окончательно убедив церберов: конной перестрелки им опасаться нечего.
Если бы это была уловка, хитрость, чтобы подманить их поближе…
Где там!
Три раза сегодня и в жизни вообще он стрелял с коня. И все три, включая первый…
Что поделать. Роща знала цену луку, но не коню. Замок – наоборот.
Если тар Дотмон, наставник-взраститель, видел его сейчас из своего невообразимого далека – то он хмурился. Не из-за промаха. Из-за самой попытки.
Стук копыт. Тяжко ходят конские бока, взмыленные, мокрые от едкого пота. Пена, густо подкрашенная кровью, хлопьями несется с уголков губ, падая на сапоги всадника, на босые ноги того, кто умостился на конской холке перед ним…
Если Единый и вправду печется о достойных сынах своих – один из страшных стуков попадания должен был прийтись на долю воришки. Причем удару арбалетной стрелы надлежало быть милосердно смертельным: раненый создаст еще больше помех, чем вот такой.
Цел воришка, цел! Разве что перестал, наконец, улыбаться.
Лже-Зеленый Плащ держится на спине шатающейся лошади, как собака на заборе. Из его плеча торчит стрела. Плечо – левое, но он уже не боец.
А вторая стрела досталась одному из новичков. Тоже не очень серьезно – но и он не боец теперь.
Чуть принимает в сторону варвар, объезжая невидимое препятствие – влево. Вправо принимает Анэйя.
И препятствие перестает быть невидимым.
Наставник?!
Вдруг будто ледяная игла разом пронзила и тело, и душу. Но Маллин тут же встряхнулся, одернул себя.
Наставник, тар Дотмон – там, где он есть сейчас. С отцом Маллина и с его братом; и еще со многими. Оттуда не являются во плоти, а тем более – в доспехах и верхом.
Даже чтобы поддержать своего последнего ученика в самый его тяжкий, последний час.
Не тар Дотмон, а просто всадник. Рыцарь. В полном боевом облачении.
Угрозы от него нет: он направляется не навстречу, а в ту же сторону, что и они. Только без спешки, легкой рысью. На спокойной, сильной лошади.
Это его огибали варвар и Анэйя, стараясь все же держаться не вплотную. А сейчас с двух сторон его обогнули раненые – новичок и Зеленый Плащ, – вовсе не осознавая, вплотную ли они держатся.
Ничего, миновали.
У Маллина, с неудобным грузом почти поперек седла и с огромным Кузнецом на огромной лошади, держащимся след в след, как пес-гморкодав за гморком, был выбор. И не было желания искушать судьбу понапрасну, она и так уже отступилась.
Этикет благорожденных в таких случаях прост: объезжая на узкой дороге старшего, держись слева – с той стороны, где у него меч. В результате твой меч, тоже висящий на левом боку, ему не помешает; а помешает ли тебе его меч – об этом ты, младший, думать не должен.
В разговоры при этом не вступай.
Маллин поступил в точности по этикету – что, впрочем, здесь и не было особенно хлопотно. Меч у рыцаря оказался неожиданно большой (и чем-то узнаваемый), но все же они сейчас были не на погибельно узкой горной тропке, и никто никому особой помехой не стал.
Совсем не похож рыцарь на наставника, это так, просто помстилось что-то. Но при том смутно узнаваем.
Да, как и его меч.
Оба они большие и какие-то старинные.
И нет больше до них дела. Они – за спиной, там, где город, загородная площадь с виселичным помостом и, гораздо ближе, уже совсем близко – погоня.
Маллин оглянулся.
Знакомо-незнакомый всадник, остановившись, неотрывно смотрел им вслед. Забрало его шлема было поднято.
И вдруг он опустил забрало. В тот же миг Маллин узнал его.
Но это уже не имело значения.
Лес был близок, он раскинулся убежищами окраинной чащи, таил свою душу в изломах полян, провалах зеленых холмов. Церберам он сейчас, должно быть, виделся иначе: темной, враждебно-замкнутой стеной недружественной крепости.
И тут конь под Маллином зашатался.
Все, не будет леса.
Маллин натянул поводья. Уже разворачиваясь, краем глаза увидел: останавливаются, заворачивают коней, тоже шатающихся, и все остальные. Даже раненые. Даже варвар.
Значит, не будет леса и для них.
Конь, хрипя, неуверенно переступал на месте, будто канатоходец, утративший равновесие.
Запоздало и бесполезно опознанный рыцарь неподвижно замер поперек дороги. До него сейчас – ровно столько же, сколько от него до церберов.
Все и всем ясно. Церберы уже разворачиваются для атаки, некоторые из них, чуть приотстав, возятся с зарядными рычагами арбалетов.
Слева и справа – перестук копыт. Рядом с Маллином оказываются варвар (он сохранил силы своей лошади лучше, чем кто-либо в отряде) и Анэйя. Рассмотрев ее, Маллин ужаснулся: она была вовсе без оружия и, хотя твердо держалась в седле, смотрела мутным взглядом. Кажется, видела перед собой не совсем то же, что другие.
Свист стрел. Тупые, тугие удары попаданий: раз, два… четыре… Сквозь зубы сдавленно выругался Кузнец.
Было бы величайшей несправедливостью потерять воришку сейчас, когда его гибель уже ничему не могла помочь. Но он по-прежнему цел. Соскочил на землю; руки его уже свободны, а с шеи он веревку снять, как видно, позабыл, только петлю ослабил, еще в самом начале.
Сейчас, надо полагать, со всех сил кинется к лесу – и, пожалуй, имеет шанс уцелеть, пока остальные будут биться. Между прочим, тоже величайшая несправедливость.
Ну его к Демону, пусть сам ищет себе жизнь и смерть.
Если варвар протянет руку – отдать ему лук? Пожалуй, да. Но можно (да и самое время) прямо сейчас спешиться. Тогда – вряд ли протянет.
Варвар руку не протянул. Он резко подал свою лошадь вперед и вдруг помчался навстречу преследователям. Оружия при нем не было, но в этот миг он сам показался оружием.
Еще не успел поравняться с рыцарем, как тот вдруг тоже развернул коня. Не к варвару, не к Маллину. К церберам.
Следом за ними, кособочась в седле, уже скакал кузнец. И, почти вровень с его лошадью, проворно бежал спасенный воришка. Неизвестно, что он там собирался делать, из оружия имея только петлю на шее – но в этом своем беге вдруг оказался похожим на охотничьего терьера, собаку верткую и не по росту упорную в схватке.
И обрывок веревки подпрыгивал за его спиной, как песий хвост.
Тут же еще один пеший обогнул Маллина, вовсе не заботясь, с какой стороны он это делает. Легкораненый новичок, как его – Амфри по имени, да. Видно, конь его уже никуда не годится.
Ну, хоть не совсем он безоружен, этот Амфри. С тесаком.
Больше никого из легкораненых не оставалось позади.
А Маллин в бою мог принять участие только на расстоянии, как лучник (разумеется, спешившись: хватит уже, настрелялся с коня!). Так что выбор был только между тем, спрыгнуть ли наземь прямо сейчас – или, выжав из лошади последнюю кровь, подскакать шагов на полсотни ближе.
Но тогда на эти же пятьдесят шагов подскачет и Анэйя. Такая, как она есть сейчас.
Значит, здесь.
Но вышло так, что встреча произошла без участия Маллина, даже как стрелка. Он едва высвободил ноги из стремян и, перегнувшись вперед, прихватил правой рукой черенки оставшейся полудюжины стрел – когда лошадь под ним рухнула наземь, будто лишившись сразу всех костей.
Он успел увидеть, что первым в строй растерявшихся церберов врезался все-таки не варвар, а рыцарь, чей уэствалладский герб был теперь отчетливо виден на надоспешном облачении, надетом поверх старинных, прапрадедовского кроя, лат. С которыми только дальноокраинные тары могут явиться на бой, а тем более – на столичный турнир.
И его меч помешал им.
…Дальше все как-то виделось отдельными картинками, словно в стеклах витража. Среди них была и такая: взбесившийся конь, прядает в воздух, нелепо брыкая всеми четырьмя копытами, цербер, вылетающий из седла прямо в кипение этих ударов – и где-то сзади угадывается силуэт отскочившего прочь коротышки. Видно, он как-то по-своему, по-воровскому, ткнул куда-то лошадь или ущипнул ее.
Больше в этом витраже сцен с коротышкой не было. Зато была сцена с варваром: когда конь его, не доскакав до врага на полдюжины шагов, вдруг падает – а всадник, оттолкнувшись от седла коленями, как копье с разгона швыряет свое тело на церберов, минуя в прыжке выставленные острия их пик.
А все остальные стекла отданы тару Галактиону, владетелю замка Эш – вот как зовут уэствалладца. На его долю пришлось больше всего церберов, чуть ли не все, что остались, – но они разлетаются от него брызгами, и остается их все меньше, и меньше, и меньше.
А что вы хотите. Полурыцарское снаряжение само по себе рыцарем не делает. Даже наполовину.

* * *

Эта мысль оказалась последним стеклышком. Дальше витражные рамы выбиты, вместо них зияет провал. Кажется, довольно узкий, но непроглядно темный.
Вдруг они оказались уже в лесу – том самом, насчет которого уже твердо решилось, что его не будет. А он – вот, он, оказывается, будет, он есть. Гулко шумит вершинами.
Они на какой-то прогалине, совершенно неизвестной. Все, кого свела судьба и дорога – в городе, на виселичном перекрестке, на тропе перед самым лесом. Все остались живы – именно все, без вычета.
Но…
Толчками бьет из чьей-то раны кровь, и надо налагать на нее руки, и держать, и останавливать, до сих пор толком не понимая как, и – она останавливается. Но вот уже у второго тянут из живого мяса весомую арбалетную стрелу, а это неправильно, и нужно успеть остановить, потому что церберовские наконечники всегда зазубрены, их извлекают иначе, не простым рывком; и вот уже надо налагать руки на эту рану тоже – а первая еще только дремлет, вот-вот откроется снова…
Некому ему помочь. Впрочем, чью-то (Кузнеца!) рану держит варвар, но чтобы проверить, удается ли ему это, пришлось бы оставить того, чью рану держит сейчас Маллин. И тогда этот кто-то умрет.
Когда же придет в себя Анэйя?!
Почти нет времени на нее посмотреть. Кажется, из полузабытья она уже вышла, но магия еще долго будет не по ней.
Тяжел подъемный мост. Особенно когда поднимают его заклинанием вот так, после срыва.
И все-таки – скорей, скорей же, потому что нет тебе замены! Слабая замена – он, Маллин. И совершенно неизвестно какая – варвар.
Воришка (Тэн, кажется, его имя?), торопясь, стягивает через голову рубаху, рвет ее на полосы. Тоже помощь, хоть какая-то. Только не бинтовать – слышите? поняли? – а жгут накладывать, для контакта с живой раной грязновата ткань.
Третья рана.
Четвертая.
Пятая. Но это же Амфри, его ведь не сильно, по касательной, почему же… Де-емон! Враг!! Так он еще и мечевой удар заработал!!! Не справиться. Ну, Анэйя, проснись, братишка!
В это мгновенье чьи-то руки умело ложатся на рану. И почти сразу, не хуже, чем под пальцами Маллина, смыкаются ее расходящиеся края, перестают сочиться алым.
Но надо спешить к другому, так что даже нет времени толком оглянуться на человека в одеянии бродячего клирика, который, едва дождавшись, когда подоспеют со жгутом и какой-то перевязкой, тоже наклоняется над очередным раненым – так что времени оглянуться нет и у него.
Шумит лес.		(все-таки стоило бы подобрать к этим встречам причины… а то – столько роялей в кустах не помещается… Можно бы также и растянуть встречи на больший промежуток времени… кого-то можно бы встретить и предварительно (друг с другом)…)

VIII. Время событий

1

Дневник Наблюдателя

Плоскогорье.
От места действия – от всех мест действия – далековато. Но для нас, опять-таки для всех, расстояние как таковое значения не имеет.
Ну, насчет «всех» я несколько преувеличил. Бздяма! мне, в случае чего, придется тащить через астрал на закорках. Правда, в ближайших действиях и их местах его участие, пожалуй, не предусмотрено вовсе.
Каато… С ним вопрос особый.
Темное Солнце предпочитает передвигаться пешком. Тем не менее в нужное место он прибывает вовремя всегда.
Мир походного этикета.
Огромный стол, за которым без труда могут разместиться трое и тролль. Три чашки чая, одна из них, чуть в стороне, предназначена для Каато: он чай пьет с добавлением соли и животного масла. Рядом – кучка камней редкого минерального состава. Для тролля.
Тролль сейчас, нагуливая аппетит, сражается с блаженно отдыхающим Каато, размахивая четырьмя палицами в аналогичном количестве рук, бурно регенерируя и едва успевая поглощать отсеченные от себя куски.
Мы с Хардыдом тоже общаемся, причем с аналогичной интенсивностью. Правда, вокруг нас большей частью мечутся отсеченные фрагменты планов и идей.
– …Так что со школой чиновников?
– А чего, нормально проходят занятия. Я теперь уже и кое-кого из «мыслящих инако» туда засылаю лекции читать – прямо под конвоем, из темницы. Для учеников это в основном проходит под девизом «учитесь, дети, как НЕ НАДО делать», ну, а как там получается в каждом отдельно взятом эпизоде – зависит от докладчика. Иногда и вправду – «как не надо», иногда – наоборот. В общем-то это даже без разницы: учебный эффект достигается в обоих случаях.
– Докладчика после лекции – обратно?
– А как же! В другом месте его, по нынешним временам, попросту растерзают: цены на хлеб сейчас выросли, налоги – тоже, трудовые повинности – еще более того. Так что народ потихоньку дозревает.
– Не нравится мне все это.
Хардыд принимает позу оскорбленного достоинства. С демонстративной незаметностью достает из-под мантии склянку (надпись на этикетке гласит, что это «KCN. Made in Lorien. Принимать по назначению врача перед вечным сном»), жестом фокусника опрокидывает ее над моей кружкой.
Я взбалтываю чай, чтобы бесцветные кристаллы лучше растворились. Отпиваю.
Странно: вопреки названию это, кажется, просто поваренная соль. Впрочем, я сейчас в полуплотной форме, то есть до такой степени слабо взаимодействую с любым химическим соединением, что даже с трудом отличаю их одно от другого.
– …Так вот, мне все это не совсем нравится. Весьма скоро, твои чиновники едва успеют семестр завершить, ярость благородная и народная вскипит, как священная волна. И все специфические атрибуты непопулярного режима она, естественно, смоет в первую очередь. Темница-то как раз и уцелеет. А вот школа…
– Угу. То есть ты опасаешься, что некому будет управлять государством, когда Герой, водрузившись на трон, тут же начнет его эпизодически покидать спасения мира для?
– Именно. Только, пожалуй, он скорее будет эпизодически на троне появляться. А первая из длительных отлучек намечена уже на этот сезон, то есть украшением трона он будет, ну, месяц от силы. И затягивать с этим делом никак нельзя – иначе он все свои семестры пройти до конца не успеет.
– Ясно. Ну так я тебя успокою: официальное здание школы чиновников – новое, роскошное, специально для этой цели построенное… просто для того, чтобы, когда народный гнев изольется, при этом не пострадал какой-нибудь памятник архитектуры… Так вот, оно для такой пошлой цели, как учебный процесс, признано даже слишком роскошным. Так что бедные (и не очень) школяры сейчас проходят свои университеты в каморках на задворках. И вообще, спущен слух, будто у Барона они под большим подозрением. Что, кстати, недалеко от истины.
– Да. Профессиональная болезнь диктаторов трудоголического склада: я-один-знаю-что-нужно-делать.
– Это при любом складе проявляется.
– Пожалуй. Какие еще слухи ходят?
– О, много… Ну, ты и сам догадываешься, наверно. Уже все Великое Герцогство знает, как Зеленый Плащ всех победил на стрелковом турнире, а потом в одиночку прорвался из города, перебивши при этом массу народу – потому что злодей-наместник, забывши, кто именно спас заблудившуюся в лесных дебрях его любимую дочь, устроил, подло повинуясь чувству долга, на этого спасителя гнуснейшую засаду. Но не пришлось торжествовать злодею!
– М-да.
– Что поделать, такова плата. А потом, захвативши лошадь, ускакал в лес, по дороге освободив… освободи-вши прямо из-под виселицы несчастного юношу, облыжно, волей клевретов злого Барона, обвиненного в воровстве. Освободил принц вора, надо сказать, так, как никто в Герцогстве: перестрелив…
– Ши.
– Вот именно. Ши. Из своего верного, а также тугого лука веревку, на которой сей несчастный отрок уже повис, но еще не испустил дух.
– Такое бывает?
– Из тугого, но при этом верного лука? Из него – еще и не такое бывает!
– Допустим. Вернемся к нашим баранам.
– Вы имеете в виду чиновников, мессир? Так вот, официальная их резиденция украшена тремя совершенно безвкусными скульптурами, изображающими Барона, меня и тебя.
– В одинаковом масштабе?
– В три натуральные величины, чтоб никому не обидно было. Мы с тобой – вместе, над одним входом; я аккуратно выглядываю у тебя из-под мышки. Левой. Барон, как Верховный Правитель, имел право рассчитывать на почетное место под правой подмышкой, но он, чтобы не делать этого, размещен над отдельным входом, в гордом одиночестве. Фигуры тесаны из черного мрамора, на века – так что в конце этого тома возникнет очень поучительное зрелище, когда они будут в высшей степени эффектно низвергаться с охваченной огнем крыши, одновременно разваливаясь на куски. Это – когда возмущенный народ будет разрушать вышеупомянутое здание насильно, до основания. А зачем?
– Затем, что госпожа баронесса со своей свитой в этих чертогах – не пропадать же им! – сейчас обильно занимается дьяволопоклонством. По ее мнению, этим она как бы даже несколько фрондирует на фоне официального демонопоклонства, но возмущенный народ этот довод не оценит.
– Правильно. Но ты дал ответ на вопрос «Почему?», а не «Зачем?». Само здание-то могли бы и поберечь. Ну, свалили статуи, растерзали во внутренних залах госпожу Алисон и меня – но зачем же стулья ломать?
– А ты действительно планируешь быть растерзанным возмущенным народом?
– Ну, уж у возмущенного-то народа, во всяком случае, на этот счет сомнений не останется. Кстати, надеюсь, ты к тому времени полностью освоишь ту часть моих методов, которую я тебе намерен преподать.
– Зачем?
– В данном случае – «Почему?». Потому, что я и вправду исчезну из этого мира. Пора, знаешь ли, у меня и своих дел невпроворот.	(нужно ли по сюжету?)
Вечернее, закатное солнце. На фоне его фигурки Каато и Бздяма! видятся черными силуэтами.
Театр теней.
Я – тоже тень.
Скоро теней останется три. Потом…
– Ты исчезнешь насовсем?
– По большому счету – да, котенок. Ну, наведаюсь эпизодически в томе третьем или четвертом, страниц на несколько. А так – все… Прошу вас, мессир, формулируйте деловые вопросы, а не пускайте крокодилову слезу: время еще рабочее, до конца второго тома далеко.
– Ладно. К делу. Вариант с «левыми эсерами» требует серьезнейшей и тщательной доработки, причем прямо сейчас. Дело в том, что они, оказывается, ко мне уже достучались.
– Ну и что? Ты же не Дьявол, не Повелитель Бездны Мук, который приходит лишь тогда, когда его зовут. Ты – Демон, так что приходи когда хочешь. Или не приходи.
…Зов застал меня именно в этот момент. Он – неумел и аморфен, он – уверенно безошибочен, он – полон сомнений. И он – темен.
Столь силен, что даже непрямым путем нашел проход ко мне.
Бесконечно, неуловимо слаб. Настолько, что удержать контакт я могу, лишь Сосредоточившись.
Почти таким был зов Силы, когда впервые донесся он из горностепи. Нет, все же в нем был меньше диапазон колебаний, да и шел он почти по прямой.
Сила. Мысль. Зло.
Соотношение их.
Что-то почувствовав, Каато повернулся ко мне, выходя из боя. Тролль радостно ударил по нему всеми четырьмя палицами, но все же не настолько вышел из боя Темное Солнце, чтобы можно было в него попасть.
Кто-то монотонно бубнит над ухом. Кажется, это Извращенный Клирик в магнитофонном режиме излагает биографию того самого персонажа, который именно сейчас пытается со мной говорить:
– …К дуэли и отрешению от сыновней должности все не сводится, там и кроме этого хватало дополнительных компонентов. В своем новом статусе молодой человек, естественно, сильно переменился и начал искать утешения в Едином, стремясь уйти из этого мира и погрузиться в мир духовный. Одновременно с этим он увлекся самой что ни на есть черной магией: так вроде бы не должно быть, а потому бывает часто. Это же увлечение разделяло и некоторое количество его новых друзей. Ну, тут и сложилась ситуация, примерно аналогичная той, которая была в небезызвестном тебе романе… тьфу, сам забыл: «Москит», «Слепень»… ну, кто-то из паразитов крылатых, из оводов. В общем, имел место клирик, к которому наш москит ходил на исповедь и которого считал кумиром, вторым отцом. Сам Чагни – он тогда, впрочем, уже иногда называл себя «Черный» – еще не мог до конца выбрать между путем клирика и путем мага и всегда открыто говорил о своих сомнениях духовнику. А тот взял да и выдал их всех охотникам на ведьм. Во-первых, полагаю, просто для отчетности, а во-вторых, чтобы таким образом твердо удержать духовного сына в лоне церкви – куда он теперь денется, пожертвовавший дружбой ради Истинной Веры: ведь духовник, если разобраться, лишь передал его волю… Из друзей казнили далеко не всех, не всех даже арестовали, но оставшиеся считали его предателем. Он об этом узнал во многом постфактум и сначала даже не мог понять, в чем дело (настолько его духовник был для него образцом нравственной чистоты), а когда все же понял… Вот с тех пор он и умер для этого мира. Соответственно и мир должен умереть, быть уничтожен, потому что он – тьма, и лишь по гибели его впереди воссияет какой-то свет. Дальше – все стандартно: эта высокая цель оправдывает любые средства, и кого угодно можно вызвать, с кем угодно сотрудничать ради осуществления…
– Понятно. Но если ты считаешь себя Абсолютным Злом – значит, ты им не являешься.
Пауза.
– Шеф, это ты говоришь о себе? – несколько обескураженно интересуется Хардыд. Надо же! Мне, оказывается, удалось обескуражить Хардыда!
– Нет, не о себе. И не о тебе. И – не тебе.
Хардыд задумчиво чешет левое ухо правой рукой. Он, кажется, начал уже понимать.
– И еще, наверно, следует им подбросить идею насчет масок – а то все капюшоны да балахоны; штамп! Есть же здесь маски, используемые прокаженными или там сифилитиками… Заодно – идеологическое подкрепление: «Мы – прокаженные этого мира!»
– …Чем и гордимся. Что ж, вполне! Тем более, что метод в самом деле обеспечивает замечательную маскировку, но не ведет к взаправдашнему изгнанию: есть тут такая вещь, как «холодная проказа» – штука жуткая, но практически не заразная, если только не раздавить собственноручно ту гадость, которая высыпает на коже страждущего. Больных ни в какие лепрозории не вытесняют, у них вроде как своя гильдия наподобие воровской… Масок они, правда, не носят, пока именно балахонами обходятся. Но мода так изменчива, шеф, так капризна!
– Постой – это что, действительно есть в структуре Мира? В смысле – демиург ввел как одно из условий задачи?
– Сам он – нет, у него для таких картин кишка оказалась слепа… то есть тонка. А вот один из его последователей – да. И ведь прижилось, мессир!
– А что ты хочешь: неизлечимые болезни – они такие, везде приживаются…
– Я – ничего не хочу. Просто констатирую факт, котенок: ты – учишься. И оставить тебя с Героем на произвол судьбы я, наверно, смогу без угрызений моей черной совести. Но не сейчас, о, совсем не прямо сейчас!! Терпите!!!
В немыслимом прыжке взвившись на полтора своих роста от земли, Хардыд одним мановением пальца открывает (прямо перед физиономией отшатнувшегося тролля) сияющее гало – и исчезает в нем, не успев коснуться земли. Только зловещий хохот остается висеть над плоскогорьем.
И висит минут пять.